Мнения

Михалков, Бунин, Толкиен и уваровская триада

Алексей Колобродов о фильме «Солнечный удар»

  
5713
Михалков, Бунин, Толкиен и уваровская триада

В кинокритике — современной и прогрессивной — постулируется, будто Никита Сергеевич Михалков принес свое большое режиссерское дарование в жертву идеологии. Сжег талант.

Идеология его при этом — частью взятая напрокат у власти и для власти же, не то модернизированная, не то архаизированная триада «православие — самодержавие — народность». В авторской, конечно, редакции, где монархизм на первом месте, вера — полигон для бесогона, а народность — синоним сословности и клановости одновременно.

На самом деле, всё обстоит как бы не наоборот. Талант у Мастера неплохо сохранился — с поправкой на естественную возрастную деформацию, равно как утряску-усушку на фоне опрощения времен и нравов. А вот идеологии он так и не обрел. Продолжает искать ее — впотьмах и наощупь, художественными средствами, от фильма к фильму.

Это стало окончательно ясно по вышедшему в прокат «Солнечному удару».

Ведь, по сути, последние художественные работы Михалкова: («Сибирский цирюльник», отчасти «Двенадцать»; и, главным образом, «Предстояние» и «Цитадель» из цикла «УС — 2») — это единый сериал, эпопея о странствиях его собственной русской души. Циклопическая одиссея о поисках недостижимого историко-политического идеала. «Солнечный удар» в аббревиатуре это ведь перевернутый УС, не заметили?

Идеологии никак не находится, зато получается космогония. Вторичная, но тем не менее.

В рецензии на фильм «Цитадель» я писал в свое время: Никита Сергеевич несколько запутался в концепциях, шел на Одессу, а вышел к Херсону, хотел дать подлинную историю Второй мировой и суровую окопную правду, а сконструировал миф. Не национальный, конечно, национального там быть не могло. Поскольку Михалков желал утереть нос батальному Спилбергу, а попал в подельники к фэнтазийному Питеру Джексону. В «Предстоянии» предполагался эпос, масштаб, реализм; получился хаос, распад, фантазм. «Цитадель» ситуацию несколько прояснила, выпрямив тропинку аллюзий к Толкиену-Джексону.

Я, собственно, в той давней заметке, кучу сопоставлений и приводил, лень повторяться, назвав «Предстояние» аналогом «Братства кольца». А «Цитадель» — даже на уровне названия — «Двух Башен». Сказал, что жду «Возвращения короля» с падением Берлина — Мордора. Однако Михалков перехитрил меня, но не Дж. Р. Р. Толкиена. Ибо сделал не сиквел, а приквел; «Солнечный удар» — это, конечно, отечественный вариант «Хоббита».

Прямые параллели тоже имеются: карманные часы — чем не заветное кольцо? Или сплошное, механическое, как пианино, «туда и обратно»: вот есть патриархальный процветающий блаалепныйШир (Российская империя 1907 г.), но людям там не сиделось, и они зачем-то оказались в Лихолесье, под Мглистым Хребтом, у Одинокой горы (Крым конца 1920 г., у Михалкова — «Юг России»).

Чтобы долго не тележить про параллели, сразу оговорим принципиальный момент: Никите Сергеевичу, вслед за Толкиеном-Джексоном, понадобилось пространство совершенно неисторическое: условности и мифа. И он его создал.

Иначе чем объяснить этот самый «Юг России»: не то Крым с одесской Потемкинской лестницей и эйзенштейновской коляской, не то бунинская Одесса после Перекопско-Чонгарской операции Южного фронта РККА, когда сам Иван Алексеевич уже полгода как во Франции?

Допустим, умеет галантный Никита Сергеевич обращаться с дамами, даже классово и национально чуждыми.

Это ведь как надо польстить мертвой Розалии Самуиловне Землячке (а такие комплименты дамы ценят в любом состоянии), изобразив ее прекрасной Jewishprincess, 25−27 лет максимум. Кто-то из рецензентов остроумно заметил: это не Землячка у него, а экранизированная героиня стихотворения Ярослава Смелякова «Жидовка».

Поскольку исторической Розалии Самуиловне шел в 1920 году в Крыму внушительный пятый десяток, а учитывая разнообразные — биографические и не только — контексты, выглядела она, надо полагать, еще старше.

А вот мадьяр явно Михалков не жалует (а за что их любить?) — соратник Землячки по красному террору в Крыму Бела Кун показан полным придурком, чей основной грех — незнание русского языка.

(Кстати, третий из организаторов крымского террора — русский Георгий Пятаков — так и не угадывается в михалковском комиссаре Георгии Сергеевиче).

Между тем, исторический Бела Кун выучил русский в плену, куда попал в 1916 г., и, надо думать, неплохо, если писал статьи в «Правду» и «Известия».

Может, орфография у него и хромала, ну так и михалковские поручик с любовницей пишут записки и заполняют телеграфные бланки в 1907 году по правилам современной нам орфографии, безо всяких ятей.

Еще о языке. Совершенно напрасно режиссер заставляет население русской провинции «окать» и «акать» одновременно — делают актеры это через силу, сбивчиво и недостоверно.

Настоящим чудом выглядит наличие в гостиничном тогдашнем нумере вешалок-плечиков нынешнего совершенно дизайна, из тех, что продаются в магазинах типа «Рубль Бум» и «Копейка» по сто рублей за десяток…

А вот то, что поручик через тринадцать лет и две больших войны дослужился только до капитана, можно объяснить не чудом, а общей вялостью персонажа. С другой стороны — грудь в крестах. Солдатских, впрочем.

Думаю, это не от худого бюджета, и не от того, что «мастер-ломастер». Или такой вот тинтобрасс: зачем Михалков дает, вслед за сонмом предшественников Запада и Востока, эротическую сцену через зубчатые колеса и механизмы «туда и обратно»? Обильный — хоть выжимай — любовный пот и финальную капельку из крантика?

Ну, явно ведь не потому, что оскароносный по-другому не умеет, плюс «12+»… Для чего-то крупному художнику нужны эти клюквенные полянки, общие места, цитаты секондхенд? Похоже, именно в качестве твердых островков для его путешествия по болотам русских смыслов…

Самый твердый тут, конечно, Иван Бунин. Про «Окаянные дни» чуть ниже, а пока о заглавной новелле как основе сценария. Никита Сергеевич говорил:

«Одиннадцать раз я переписывал рассказ от руки — пытаясь погрузиться в его энергетику, поймать неуловимую ауру языка. Но приблизиться к таинству этого небольшого рассказа, понять его атмосферу можно, лишь пытаясь понять самого Бунина».

Увы. Не приблизился. Скорее, первооснова угадывается в популярнейшей шансонетке тех лет «Шарабан-американка»:

Один поручик — веселый парень,

Был мой попутчик, и был мой парень!

Ах, шарабан мой…

Или в знакомых Михалкову из дворового детства куда более поздних куплетах «На станции сидел один военный»: «По чину своему он был поручик, но дамских ручек был генерал».

Бунина в «Солнечном ударе» у Михалкова гораздо меньше, чем Булгакова у Алова и Наумова в «Беге». (Кстати, во многом «офицерская» часть СУ растет из этого корня, сюда же — «Служили два товарища» Евгения Карелова; умели и умеют у нас снимать Крым, холодное море и огни конца ноября 1920 года). «Окаянные дни» присутствуют на уровне необязательных ассоциаций и режиссерских деклараций, но деклараций принципиальных.

Как раз в «Окаянных днях» с идеологией всё в полном порядке — до такой концентрации сословной ненависти к «быдлу» и социального расизма никогда не дорасти нынешним либеральным публицистам. Из «Окаянных дней» произошли все поздние лютые антисоветские фобии Владимира Солоухина; Виктор Пелевин, широко используя дневники Бунина в «Чапаеве и Пустоте» впервые и навечно подсел на интонацию априорного превосходства, усталого разговора через губу с «непродвинутыми». Попутно развернув оружие и против его изобретателя: «объясненьице в духе Ивана Бунина», «трипперные бунинские сеновалы»…

Злобы в «Окаянных днях» много, равно как яркости и убедительности, более того, одного без другого как бы и не существует. Никита же Сергеевич Михалков взыскует именно такой, сословно-социальной и художественной одновременно, бунинской цельности. Ощущения собственной элитарности как истины в последней инстанции."Право имею", окончательное и бесповоротное.

Ан не выходит. Как уже не раз говорилось, мешает творческая рефлексия. И Михалков пускается в пространные трехчасовые (ну, тут еще и сериальный прицел) объяснения, не то усложняя, не то упрощая — относительно Ивана Алексеевича — ответы на вопрос, превращенный в слоган фильма «Как всё это случилось?» (Хочется добавить из Бернеса — «в какие вечера»).

Никита Сергеевич причины очередной русской смуты обозначает, а прилежные рецензенты перечисляют. «Ну, вы это… загибайте, загибайте». Строго в соответствии с уваровской триадой, все три части которой вдруг просели и надломились.

Православие. Поп берет деньги (и большие) за освящение крестика, а он это вообще должен делать бесплатно. Крестик же продается в лавке купца-еврея (надо полагать, крещеного — если за чертой оседлости и первой гильдии).

Самодержавие. Русского мальчика школьный учитель знакомит с теорией Дарвина, и тот, столбенея и леденея, развивает: значит, и я от обезьяны… И государь с государыней… и великие князья…

Народность. Фотограф мошенничает, половые в трактире обсчитывают и хамят, хозяева постоялого двора — наушники, и, возможно, сплетники (tattler`ы — выражаясь модно).

Но, собственно, можно ведь и свои варианты скорого краха обозначить? Тоже ведь легко считываются. Применительно к главным героям. Скажем, сам момент супружеской измены. Оно, может, по нынешним бездуховным временам и пустяки, дело житейское, но как вспомнишь глаза детей героини (вот кого Михалков снимает лучше всех, превосходно), их отношение к мамочке, то упомянутая сцена никакого романтизма не пробуждает, а исключительно неловкость и даже гадливость.

Или как наш молоденький поручик орет на дядьку-матроса, пытавшегося его вразумить: кругом! арш! ма-алчать!!! Кто этот сухопутный фендрик матросу? Вот вам, пожалуйста, источники и составные части русского марксизма и социальной розни.

Православия же, воля ваша, куда больше не в колоколах-куполах, попах и монахах. А в эпизоде, когда комиссар Георгий Сергеевич (тот самый выросший дарвинист), провожая тонущую баржу с офицерами — ноев ковчег русской контрреволюции — спешит перекреститься и уже складывает троеперстие, подносит ко лбу, но опомнившись, поправляет фуражку с красной звездочкой… Сильно, до мурашек.

По-зрительски хотелось, конечно, чтобы Никита Сергеевич как-то закольцевал эту космогонию и собственный, интереснейший и знаковый, апофеоз беспочвенности. Ну, скажем, мог бы появиться там, рядом с Землячкой и Бела Куном, комдив Котов, молодой и героический, со свежим орденом Красного Знамени за штурм Перекопа? Мог бы, и еще как. А с баржи бы, допустим, каким-то киношным чудом спасся будущий чекист Митя — Олег Меньшиков… А дальше -жена Маруся и любимая дочь Надя, амбивалентный Сталин и зловещий Берия. И в нетерпении гадать — «снимет — не снимет» — на «Возвращение короля» и, чем черт не шутит, предвкушать русский «Сильмариллион»… А идеология — да шут с нею, не больно-то и хотели, пока Михалков вспоминает то, что чуть не потерял — умение снимать хорошее кино.

Фото: Зураб Джавахадзе/ ТАСС

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Владислав Шурыгин

Военный эксперт

Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Опрос
Назовите самые запомнившиеся события 2018 года
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня