Мнения

Здравствуй, мытая Россия

Лев Пирогов о проблемах патриотизма

  
5068
Здравствуй, мытая Россия
Фото: Глеб Щелкунов/ Коммерсантъ

Наше общество переживает всплеск патриотических настроений. Одни этому рады, другие печалятся. Я же — разрываюсь, к кому бежать, к умным или к красивым. В том смысле, что для меня это и радость, и печаль одновременно.

И вот почему.

За 25 послесоветских лет мне случалось работать в самых разных изданиях. Либеральных, коммунистических (или, как это сейчас называется, «лево-консервативных»), националистических — и вот в недавно появившихся патриотических, наконец. Патриотические издания — это такие, которые поддерживают не какую-нибудь там «другую», воображаемую Россию, а ту, что есть, с тем правительством и «режимом», которые Бог послал. Поработать в них я мечтал давно — последние лет десять примерно, но удалось это только теперь — благодаря «всплеску». Казалось бы, надо радоваться — спасибо, но вот что меня тревожит.

Ни в либеральных, ни в националистических, ни лево-консервативных изданиях (и, соответственно, представляемых ими общественных дискурсах) не было того, что называется ориентацией на дурака. Дураки — были, дураки к ним всем охотно тянулись, но вот такого, чтоб редакция шла им навстречу, всей своей политикой говорила: «Наш читатель дурак, с ним надо поосторожнее, не обидеть бы, дурак мнителен и ревнив», — такого не помню.

Такое стало возможно, когда появились издания, так или иначе поддерживающие правительство — и так или иначе поддерживаемые им.

То есть имплицитный дурак, на которого они инстинктивно ориентируются, которым опасаются быть не поняты и которого бояться обидеть, это правительственный чиновник. Не потому что все чиновники дураки, а потому, что когда к человеку так относятся, к нему относятся, как к дураку.

Заложим пальцем на этом месте, а я пока сделаю одно отступление.

Один из моих нанимателей (русский националист, это немаловажно) рассказал мне такую штуку. В информационном бизнесе, говорит, есть два способа работы: по-русски и по-еврейски. По-русски — это когда владелец даёт журналистам денег и требует, чтобы за эти деньги ему делали то-то и то-то, и сам строго следит за правильностью следования выбранной политике. По-еврейски — это когда владелец деньги даёт и говорит: «Вы такие замечательные, такие талантливые, „уникальный творческий коллектив“, делайте всё, что хотите». — «Как всё, что хотим?» — «А вот так: всё, что хотите». Журналисты чешут репу и думают: оно-то, конечно, свобода дело святое. Но всё-таки чувак даёт бабло и ничего не просит взамен, неудобно перед ним как-то… Надо бы ему порадеть, сделать что-нибудь приятное человеку. И сами по доброй воле начинают обслуживать интересы хозяина. Ощущая себя при этом свободными и независимыми, разумеется. А те журналисты, с которых спрашивают за каждый прыг, наоборот, чувствуют себя ущемлёнными и начинают хозяину крутить фиги в карманах, а к работе относиться с прохладцей, «от сих до сих». Мы с вами будем работать по-еврейски, — так закончил свой рассказ тот мой русский националист.

Так вот, в нынешнем патриотическом дискурсе «равнение на дурака» и «работа по-русски» нашли друг друга. А всё почему?

С одной стороны, власть так долго плевать хотела на тех, кто поддерживает идею самостоятельной и сильной России, что теперь, когда эти люди вроде бы оказались этой власти чуть-чуть нужны, их обуял страх: как бы неосторожным вздохом чудо дивное не спугнуть, зарождающуюся гармонию не нарушить.

С другой стороны, власть своим примером долго учила, что с народом нужно обращаться, как с дураком: показывать ему побольше сериалов и развлекательно-юмористических шоу, а больше совсем ничего не нужно — от слова «ничего» и от слова «совсем». Мы этот урок так или иначе восприняли.

Вроде бы хорошо, когда власть и журналистика делают одно дело. Это, наверное, и есть патриотический всплеск — резонанс импульсов. А вроде бы и плохо — потому что журналистика должна объяснять, должна приглашать думать, а власть ничего такого не должна: с точки зрения власти, с людьми не разговаривают, ими манипулируют. Понимающие, сознательные власти не то чтобы совсем не нужны, но вызывают у неё некоторые сомнения. Как вызывают сомнения у вербовщиков агенты-добровольцы: а чего это он вдруг? Или как у нас с вами вызвала бы сомнения кошка, добровольно лижущая горчицу. И даже некоторую брезгливость вызвала бы…

С одной стороны, и правильно. А с другой — от этого многие беды.

Есть в нашем новом патриотизме нечто такое, что уже сегодня меня настораживает. Какая-то простодушная фальшь. Почему потерпел крах советский патриотизм? Он был нечестным, фальшивым. Газеты предлагали нам, знающим о всех тяготах советской жизни (быт, сервис, здравоохранение, бесхозяйственность, отчуждённость от плодов и целей труда), какой-то гостевой, импортный вариант родины. (Ну, гостям ведь не показывают невымытый унитаз.) Это и раздражало.

Сегодня мы точно так же нахлёстываем себя идеями и доводами, которые хороши для заграничной аудитории. Скажем, для наших патриотов само собой разумеется, что Крым был присоединён «в полном соответствии с нормами международного права». Это принципиально. Если ты считаешь иначе, ты уже и не патриот. А в Новороссии — разумеется — нет и не было наших войск. При этом патриотическая блогосфера пестрит выражениями «военторг» и «северный ветер». Ну и много ещё таких «тонкостей». Для чего мы скармливаем себе и друг другу эту экспортную картину мира?

Есть такая игра: взять известную поговорку или стихотворную строчку и каждое слово в ней заменить на противоположное по смыслу. «Здравствуй, мытая Россия». Помните, мы в школе учили?

Лермонтов, кстати, не писал этого стихотворения. Это мистификация. Его написал Дмитрий Минаев — лет через тридцать после смерти поэта. А Лермонтову его приписал Пётр Бартенев — тогдашний «эхомосквич». Как и почему это случилось — интернет в руки. Лермонтов совершенно точно написал другое стихотворение: «Люблю отчизну я, но странною любовью». Помните? «Не победит её рассудок мой»… Ни слава, купленная кровью, ни полный гордого доверия покой, — ничто это душе поэта не мило. Крытые почерневшей соломой избы да невзрачный пейзаж — вот что питает его патриотические чувства. То есть Лермонтов любил Россию — как раз немытую.

Я это к чему?

Есть у футбольных болельщиков такое пренебрежительное слово — глоры. От «glory» — «слава». Так называют тех, кто присоединяется к болению за команду на волне её побед и успехов. А на традиции, дух, историю клуба им по большому счёту плевать. Между тем, истинная любовь — это когда «в горе и радости».

Как в фильме «Мимино»: пока лётчик Валико сидит в ресторане — самоуверенный и вальяжный, он его будущему товарищу противен. Дружба с шофёром Рубиком «познаётся в беде» — когда их из гостиницы выгнали. Рубик полюбил Валико «чёрненьким» — замёрзшим, бездомным и отчаявшимся (Лариса Ивановна не пришла).

Это мелочь и ерунда, конечно, — по сравнению с патриотизмом, да только в маленьком мире всё так же, как в большом, только грубее, проще — ближе к основам бытия. Как на схеме. Патриотизм — это не «гордость за страну», вопреки расхожему штампу. Патриотизм — это любовь, просто любовь. А любят не по заслугам. (Ну, и уж конечно не напоказ.)

Крым взяли не потому что «Косовский прецедент», а потому что успели. А Новороссию — хотели, да не смогли, и нет тут никакого хитрого плана. Просто ни решимости, ни сил не хватило. Мы не самая лучшая страна в мире…

Вернее, так: Россия лучшая страна в мире, но любим мы её не за это.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Александр Асафов

Независимый политический аналитик

Федор Бирюков

Член Президиума партии «Родина»

Иван Коновалов

Директор Центра стратегической конъюнктуры

Комментарии
Новости партнеров
Фото дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня