Мнения

Василий и Марина

Зиновий Коган о любви и смерти в еврейской алии

  
10288
Раввин Зиновий Коган
Раввин Зиновий Коган (Фото: Павел Смертин/ТАСС)

В рождественский мороз Николина гора дымилась трубами — у дыма заячьи бока.

Василий бежал на лыжах вдоль пруда, засыпанного снегом, так дети танцуют вокруг маминого торта. Небо взрывалось фейерверками, криками.

Отца его, чекиста, не уберегли врачи. Его семья неплохо жила. Василий был бессилен перед памятью отца — мертвым уже не нужно. Все так, но танцевать на лыжах расхотелось…

Притихший сад, заснеженные парапеты окон — за ними светло и жарко, сестры, тетки, племянники и гости, кого собрала хлебосольная обрусевшая Майя Давыдовна — мать Василия.

Из соседнего двора окликнула Аня Брод.

— Ва-ася! Пойдем на пруд кататься.

— Ань, я только оттуда.

— Ва-ась! Я одна боюсь. Два круга.

— Два круга?- захохотал, обрадовался ей.

Ее отец нейрохирург был репрессирован (реабилитирован потом) вот в такой же морозный день, а над заснеженной Москвой стыли змеями фонари и лили желтый свет на город, как яд.

***

Василию и сокурснице по инязу Ане Брод легко давались чужие языки. На пятом курсе они улетели в Дели как переводчики. А уже там однажды проснулись в ее кровати, как влюбленные. Родилась Юля.

И вдруг, на взлете карьерного роста Василия за шутку над горбачевскими переменами отозвали в Москву, где как в загоне, столпились тысячи «отказников» алии — их вдохновляла любая быль, окутанная дымкой древности иудаизма и нескончаемые разговоры об Израиле, Западе, свободе. Работу в МИДе он потерял и перебивался уроками английского, переводами туристов. Они валили валом в горбачевскую Москву.

«Б-г шел перед ними днем в столпе облачном, указывал дорогу и ночью огнем светил им; и шли они днем и ночью».

Перемена в жизни отказников рождала современный иудаизм — он вырывался из прорывов судеб, сокращал ортодоксальные повторы, смирял гордыню и собирал людей. Бог был для них манящей гармонией, они не ставили под сомнения Его волю, но оставляли право другим идти к нему разными путями, ибо это устраняло предрассудки. Этот иудаизм объединял души жаждущие инакости. Она уравняла всех.

***

Красная Пахра. Лес мутило воздухом и тишиной. Сентябрь осыпался. Василий и его новый клиент реформист Лева Чернобельский шли рядом. Они посмеивались над седобородым Слепаком — проспал выступление главного раввина Англии об абортах. Осень в тайне разрабатывала их для ареста.

На ржавом скошенном поле стога построились цепью.

Отчаянные парни развернули флаг Израиля. На поляне танцевали хору.

— Будешь трубить в шофар? — спросил Василий Льва.

— Рог короткий, но протрубить можно. Бог услышит.

— Так он самодельный?

— А в «Гинейни» и молитвенник сшит из старого: сократил, добавил перевод на русский и транслитерацию. Ну, потому что засыпает народ после работы. А коротко молится — милое дело.

— И в «Гинейни» все евреи?

— Евреи — все. Не все об этом знают.

Они расхохотались.

-Я приду к тебе. Примешь?

— 14-й этаж, дом 20, проспект Буденного, запомнишь?

***

Стал Василий сталкером «Гинейни», когда автомобили толкались на проспекте как близнецы в утробе, в пятницу вечером на кабалат шабат, он приводил в «Гинейни» иностранцев — это как восхождение на Синай. В прихожей свалены пальто, сапоги. в комнате — столпотворение прихожан.

Однажды привел раввинов Дика и Йоэля, американцев из Иерусалима.

— Да вы же реформисты, — воскликнул Дик и вручил Бэтти Голомб тоненький молитвенник для встречи субботы.

Они предложили Василию сопровождать их в Ленинград. Он становился профессионалом.

***

Налетевший балтийский бриз оживил толпу у Мариинки — балет «Ромео и Джульета» -свидание, как первая любовь.

В июне север не прячется от солнца, день- ночь, ложь- истина, мертвый- живой неразличимы у мастера Шекспира. Север опасен сентиментальным душам и сегодня без дуэлей — танцев. Зато всю ночь открыты рестораны — шампанское с клубникой. Василий отвезет ее домой. Ну что ж, это работа профессионалов — пить, не пьянея, влюбляясь не любить.

— Василий, откуда у тебя такой английский?- спросил Йоэль.

— Мы пять лет в Нью-Йорке жили. Отец мой работал в Торгпредстве при посольстве, и я учился в школе.

— Хотел бы ты у нас работать?

— В Иерусалиме — почему бы нет.

— Нужно подать документы на выезд.

— Я согласен.

— Давайте все за это выпьем, — предложил Дик.

***

В такси Василий искал, где продают цветы, и подарил Марине букет красных роз. Она была похожа на Марину Влади, и рядом с ней он чувствовал себя Владимиром Высоцким. Он в бездне глаз ее тонул.

— Но я не Джульетта… — покраснела девушка.

-Я тоже не Ромео. Я женат, дочь и куча родни, и сотни друзей. Ну, если мне с тобой, Марина, незаслуженно хорошо, что делать?!

Он громко, искренне смеялся, чтоб окончательно не «утонуть».

Они договорились — вечером поедут в синагогу.

***

Безлюдная синагога казалась большой. Службу вел долговязый хасид Яков, о котором говорили, что он упрям и не дурак выпить. Дурак — недурак, но свое дело он знал.

-Господин раввин, у вас канторский голос. В Израиле это тяжелое бабло, — перевела Марина Дика.

— А я и есть кантор. Пока…

Яков засмеялся белозубо и вызывающе.

Где-то он уже в нее влюблялся.

-Но хочешь стать раввином. Пусть меньше платят, но почет больше, — сказал Василий.

— Марина, приходи завтра на иврит, — предложил Яков, его черная широкополая шляпа бесцеремонно закрыла ее от гостей.

— Это легче, чем объяснять иудаизм янкам.

Она вдруг вспомнила слова Василия «Я тоже не Ромео. Я женат, дочь есть и куча родни, и сотни друзей». О Боже, ну почему те, кто ей нравятся уже женатые?

***

— Где ты на шабат?- неожиданно поинтересовался Яков у Марины.

— Я приглашаю ко мне домой. Это приглашение моих родителей.

— Ни в коем случае, это неудобно.

Яков заметил ее колебания.

— Не стесняйся. Помочь еврейке кошерно провести шабат — большая мицва.

— Где мы встретимся?

— Я за тобой заеду в половине восьмого вечера. Поедем на вечернюю молитву, а потом к нам. Мы живем рядом с синагогой.

***

— У кого ты учил иврит?

— У габая. И по молитвеннику «Кол Исроэль».

— Габай твой ашкенази, а «Кол Исраэль" — иврит сфарад.

— Я могу и так и этак.

— А где учил английский?

— Би-Би-Си.

Они рассмеялись.

— Что нужно от меня?

— Сделать хуппу с хорошенькой еврейкой.

Еврейка только по отцу, Марина чувствовала отчужденность ортодоксов.

— Я полукровка. У меня русская мать.

—  Кстати, я женскую группу набираю для подготовки, чтоб пройти гиюр. Для тебя — бесплатно.

Вся женская группа была влюблена в Якова, но он выделял Марину.

К гиюру ее готовил Яков.

***

— А вам уж замуж невтерпеж?

— А то ж!

Они хмельны от вина и страсти: так хотелось уложить друг друга в постель.

Лечь в постель ночью с другим легко, а утром проснуться с ним ужасно.

Потом опять наступает ночь Якова и Марины. Кто ж знал, что она разбудит в этом хасиде любовника-маньяка, солдат ее любви, готовый на все.

Не будите, бабы, в мужике маньяка.

***

Позвонил Василий.

— Дик предлагает мне в Израиле работу, координатором программ реформизма в СССР.

— При Горбачеве?- съехидничала Марина.

— Работа в Иерусалиме. С зарплатой 2000 баксов.

На усмешки он отвечал по-детски прямолинейно.

***

Проект «Алия реформиста Василия Кутузова» должен был стать американским фандрейзингом.

Для семьи Василия Джордан снял квартиру в Тель-Авиве. Утром Джордан забирал с собой Василия - встречи Василия с бывшими соотечественниками и журналистами.

Время от времени, Василий вместе с Йоэлем мотались по городам Советского Союза в поисках лидеров для реформистских общин.

Зачем все это, если евреи уезжали из своих городов?

В понедельник, после Симхат Торы, раввины синагоги приняли гиюр у Марины и двух других молодых женщин. Но только в четверг бейт-дин утвердил «экзамены», на радостях Яков купил в магазинчике при синагоге коробку израильских конфет и поехал в дачный поселок «Балтийский» к Марине. Он здесь уже был и даже несколько раз ночевал у нее, но как же непривычно городскому парню здесь ориентироваться — сплошь высокие одинаковые зеленые заборы. Ориентир — три голубые ели. Вот и считай. Но он решил сегодня обрадовать ее.

***

— Яша, я вчера была у врача. Я беременна.

— О!

— Ты не рад?

— Прошло минуты три, прежде чем Яков оправился от удивления.

Она была чуть выше его, держала себя с гордым осознанием своей красоты. Ее прекрасное широкое лицо улыбалось.

— И какие же новости ты мне принес из синагоги?- спросила она.

— Ну по сравнению с твоими новостями мои какие мои новости.- улыбнулся он.

— Гиюр твой утвердили, ты теперь еврейка и можем сделать хуппу.

Вдруг Яков ощутил свинцовое молчание.

— Наверняка ты голоден, ты непременно должен пойти со мной, чтобы пообедать.

— Ты уверена?

— Не трусь, твоя будущая теща на работе.

Он поймал блеск в ее глазах.

— Теперь я еще больше буду беспокоиться о тебе. Сразу после хуппы мы подадим документы в Израиль, чтобы ты родила уже там. Там медицина лучше.

— Никогда не беспокойся обо мне, — ответила Марина.

Он ел салат медленно, словно не хотел сказать лишнего. Он с детства никогда не знал, кто его друг, а кто враг.

***

Он выходил из калитки дачи, равнодушно глядя на темную пустынную дачную улицу. И только тогда он заметил, что карман его пиджака отвисает. Он засунул руку в карман и обнаружил там яблоко.

Марина родила близнецов в иерусалимской больнице «Хадаса эйн- карем». Она лежала между ними и материнское тепло соединяло их, передавало жизненные силы. О, Господи, никогда она так счастлива не была.

***

Вся жизнь Марины была в ее мальчиках — двух белокурых ангелах ее смысла жизни. В коляске-паровозике она гуляла с ними в крошечном саду и до трех лет они были неразлучны, пока Яков не увел их в детский сад учить иврит и Танах. Для нее Израиль — страна, где в песок зарывают мечты.

Иерусалим — крепость из белого камня, древних фантазий и традиций.

А вот Анне и Юле тесниной стала крепость, где сегодняшний день был такой же бессмысленный как вчерашний. Но тогда зачем завтра?

Аня устроиться на работу не смогла. День заговаривал ее, мертвели камни. Аня не умела коротать время: оно ее убивало. В хамсин душа ее отделялась и билась в углу, как бьется нечаянно залетевший в комнату птенец.

Здесь она была обречена.

Перед разрывом (Василий не знал об этом) они собирались поехать к Мертвому морю.

— Юля, — он обнял дочь, — там горы Моава.

— Мы туда поедем?- это что-то от ее мечты.

Но Аня с дочерью улетели в Брюссель навсегда.

Василий страшно переживал разлуку с дочерью. Он запил, как только может запить русский человек. Переехал в общежитие колледжа — в белую камеру с двухъярусными нарами, стол, табуретки.

У входа в офис, где рыли котлован под реформистскую синагогу, где пыль и солнце пространство превратили в ад, Василий ожидал Марину. Горло пересохло, как сдохнувший колодец. И когда, наконец, сквозь марево пыли, он увидел ее, это словно чудо Господне. Василий вскинул руки — так утопающий молит о спасении.

— Марина!

Ее прекрасное бледное лицо улыбалось.

— Я знала что ты…

На них смотрели парни из бетахон.

Во внутреннем дворике было открыто крошечное кафе- бутылки кока-колы в холодильнике, в витрине — марципаны осыпанные сахарной пудрой, неожиданно теплые и свежие.

Марина ела медленно, и снова он тонул во взгляде ее синих глаз. Кончилось долгое одиночество в космосе. Ему было без нее одиноко.

— Всякий раз, когда я покидал тебя…

— Василий, я замужем… у меня два мальчика, близнецы… Мы с тобой совершаем грех…

— Ты будешь редактором газеты «Родник».

Марина пожала плечами.

— Нужно как-то жить. Василий, солнце мое. Яков ходит в ешиву… Нищенская стипендия … Кажется, конца этому не будет.

— Я рад, что мы снова вместе. Я люблю тебя.

***

Василий смирился было, что потерял Марину. Его любит самая красивая женщина из всех на земле.

Он стал одаривать ее цветами и подарками, деньгами. Они начали встречаться в тель-авивском отеле. Марина входила, сбрасывала платье, как роща сбрасывает листья. Без единого слова. Для нее мокли в вазе пурпурные розы.

— Не покидай меня… Не выходи.

И он был счастлив в ней. Такая химия. Они уже не могли быть друг без друга.

***

От солнца серый камень Иерусалима раскалялся до бела. Город не для пешеходов. Лучи прожигали тело и душу.

Муж Марины Яков носил под черной широкополой шляпой бархатную кипу, а под сюртуком шерстяной талит. После рождения близнецов он перебивался проститутками. А Марину словно отправил в монастырь. Он ее боялся, боялся бедности и солнца, как язычник.

***

Василий не был богобоязненным. Желание обладать Мариной в нем вытеснило страх. По ночам в одиночестве особенно. Он знал: без него ей невозможно пережить «нечто прекрасное», просто- напросто невозможно. Марина и Василий заигрались в счастье. На Кипр летали — день, не больше. Каждый раз они по-новому влюблялись. В самолете на высоте 10 000 метров над землей: бесплатная страховка от катастрофы.

***

В пятницу Марина возвращалась домой пораньше — прибиралась — готовила сразу на два дня. Яков забирал из детского сада близнецов и к полудню семья была в сборе.

Она чувствовала, что потеряла не только мужа, но и сыновей. Может быть, потому что разучилась жизнь воспринимать как очевидность. Она не переносила запахи Якова. А он, как и раньше, запыхавшись, взбегал на третий этаж, целовал ее и благодарил за ужин, пил вино после благословения, а когда вино кончалось, засыпал за столом. Она уходила в спальню, спрашивала себя, как дела, а потом почему-то плакала. Она хотела смириться, но как оказалось, не смогла. Невозможно смириться с отсутствием того, что требовала твоя суть, и все время отказываться от того, чего ты жаждешь.

Встреча с Василием открыла, как сильно она может любить — дыхание перехватывало. Порой она мечтала, чтобы Василий бросил ее. Но он ее не бросит, у него есть только она.

В метельном феврале девяностого года Василий сопровождал в Москву Йоэля. «Гинейни» размножилась в пятидесяти городах Союза. Василий остановился у матери.

— Совсем семью забросил. — укоряла Майя Давыдовна.- У тебя дочь растет.

— Мама, нет у меня денег.

— И времени позвонить Ане и Юле?

— Я как в аду живу. Все ждут изгнания из ада.

— Где твоя совесть, Вася?

— Мама, нет у меня денег.

— Не верю.

— Мама, ведь они меня бросили.

— А что им делать в Иерусалиме? Сидеть в квартире и ждать тебя?

— Уже и квартиры нет. Кино окончено. Теперь живу в общежитии.

— Но у тебя дочь растет. Я, между прочим, на пенсию живу. Втроем живем на мою пенсию.

— Я знаю, мама. Потерпите.

Все десять дней в заснеженной Москве он бегал на телеграф — звонил Марине. Они могли молчать по телефону, как будто рядом плывут. Вдруг представлял Марину, ее лицо, ее улыбку, ее глаза. Любовь сжигала пространство и время, рождала безумство. Жизнь без нее ему казалась в Иерусалиме смертельной болезнью. В ней было столько страсти. Женщина — зеркало мужчины.

***

Безработный Яков c близнецами все больше сидел дома. Подозревать хуже, чем знать. У реальности есть границы, у воображения — нет. Над Яковым смеялись ешиботники. Рав Алекс сказал ему:

— Сломай ее. С такой женой я не могу тебя держать в ешиве. Она работает у реформистов. Или сломай ее или уходи от нас. Сломай ее или я выгоню тебя. Она должна носить парик и уйти от реформистов. Сломай ее. Читай недельную главу «Ки тэйце» из Торы.

За ужином Яков подсыпал ей в вино снотворное.

Он склонился над уснувшей и холодный липкий пот сковал его — не перебрал ли со снотворным?

— Мария! — крикнул он в отчаянии.

Она крепко спала. Яков открыл Пятикнижие:

«Речи. Когда выступишь…

10.Когда выступишь на войну против врагов твоих, и отдаст их Господь, Б-г твой, в руки тебе, и ты возьмёшь их в плен;

11.И увидишь в плену жену, красивую видом, и возжелаешь ее, и возьмешь ее себе в жены;

12.То приведи ее в свой дом, и пусть обреет она свою голову…".

Но Мария никогда не согласиться сбрить золотые волны волос, она ему изменяет. Он теряет ее!

И привлек ее в постели и вошел в нее. Она последнее время сторонилась его. Опять забеременеет, — мелькнула у него мысль.

Утром она увидела себя в зеркало. Сзади нее стоял бледный Яков.

— Ты жена ортодокса. И ты должна уйти от реформистов. И от Василия, твоего любовника.

— Да, я люблю его.

— Не-ет!- страшно закричал Яков.

Два дня она в истерике прорыдала. Потом уволилась с работы. Догадывалась ли она, что опять беременна от Якова? Ей стало только хуже

***

Марина позвонила Василию.

— Что случилось?

— Да уж случилось. Встречаемся в старом отеле на набережной.

Он вошел в номер. Открытая бутылка «Red Label» .

— Я беременна. С ним я не сплю. Слышишь? О боже, если бы мы принадлежали только друг другу! Понимаешь? И завтра и всегда, понимаешь?- она плакала.

Последнее время она часто плакала.

— Прости меня.

Он отпил из бутылки.

— Если я разведусь с женой, меня уволят.

Серые глаза его невыносимы. Невыносимо ярки были красные розы на столе. Невыносимо самоубийство, но жить еще невыносимей…

Время, которое еще недавно для них не существовало, сегодня билось у нее под грудью.

Еще мгновение — и все сорвется вдребезги.

Нам надо спрятаться, — мелькнуло в голове Марины, — кто выручит их с новорожденным, кто же спасет?

Она взяла у него бутылку и отпила.

— Что ты молчишь, Вася?

Молчание становилось пулей для них обоих. Не увернуться.

 — Я в ванну.

И взяла сумочку свою с кровати.

Василий включил телевизор.

Она разделась. Горячая вода наполняла ванну. Свадьба с Василием начиналась. Нельзя медлить, за ними уже выслали погоню с пожеланием многих лет.

Она высыпала горсть таблеток на ладонь — это свадебный подарок. За дверью лилась музыка.

Одну за другой она глотала таблетки, запивая глотками воды. Ее бил озноб. Хотя бы минуту вечности объявили… Она не умирает. Она бастует.

Василий пил, удивляясь, что не хмелеет. Смотрел на телеэкран и разговаривал сам с собой.

— Она не понимает, что я теперь апостол реформизма. Я должен быть святой, а я деградирую в любви. Я не помню строки Торы, но я помню, что кожа Марины пахнет жасмином. Чужая жена и мать моего будущего ребенка… Жить без нее я не смогу и не смогу быть с ней… Вот только допью и пойду к ней…

Голова его упала на стол.

В полночь телеканал разбудил его. Голова его скатилась со стола, увлекая тело вниз. В клубок свернулся на полу и снова впал в забытье. И вдруг проснулся. Будто душа Марины его окликнула. Он выбил дверь в ванну. Марина была мертва.

На столике записка на салфетке «Я тебя люблю».

Душа ее как будто говорила ему, что делать. Сначала он должен обрести покой, если, конечно, хочет быть с ними. Повесить на дверях номера табличку «Просьба не беспокоить». Он выглянул в коридор. Безлюдно.

Он закрепил ремень за крюк и повесился над ней.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Михаил Делягин

Директор Института проблем глобализации, экономист

Валентин Катасонов

Экономист, профессор МГИМО

Леонид Ивашов

Президент Академии геополитических проблем

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня