Мнения

Быстроногий

Марина Кудимова к Дню рождения Маяковского

  
908

Первое впечатление — лет в пять, от книжечки «про моря и про маяк» (маяк навсегда сроднён с его родовой фамилией). Он — не такой, другой. Ни на кого из виданных людей не похожий. Удивительное дело! Насаждаемый, по словам Пастернака, «как картошка при Екатерине», заофициоженный и обязательный, как школьная форма, Маяковский дал моему дотошному поколению, проведшему юность в читальных залах, ощущение великого разнообразия и «цветущей сложности» литературы ХХ века. Красный 13-томник был излистан десятки раз. Историк русского авангарда Сергей Бирюков, мой однокашник, описал, как: «восемнадцатилетний актёр и сочинитель рылся в томах Маяковского, отыскивая имена его соратников-футуристов». Оттуда Сергей и выудил первые артефакты «авангардной Атлантиды».

Мейерхольд сказал: «Маяковский — слишком резко очерченная индивидуальность и может играть только самого себя». Сказано это, правда, об актёре — а Маяковский был актёром гениальным — только, как и во всём остальном, сильно опередившим своё время («Мне скучно здесь одному впереди»). Он мог бы стать лучшим Родионом Раскольниковым всех времён. Кто-то, впервые посмотрев немую ленту «Барышня и хулиган», воскликнул: «Маяковский прекрасен — просто лицо, лепленное Богом!» Можно возразить, что Богом вылеплены все лица, но отчего-то не возражается.

Иногда мне кажется, что Марлон Брандо, начиная с «Трамвая «Желание» и заканчивая великим фильмом Копполы «Апокалипсис сегодня», всю жизнь играл Маяковского. В лучшей сцене «Апокалипсиса» полковник Курц говорит капитану спецназа Уилларду: «Ты можешь убить меня, у тебя есть на это право. Но у тебя нет права судить меня». В финале Уиллард видит гигантские лица губастых каменных идолов, похожих на Курца, но больше — на Маяковского.

Тронувшийся умом Курц стал живым божеством затерянного в джунглях Камбоджи племени. Маяковского много десятилетий не без успеха пытались сделать божеством поэзии нового строя и нового племени. «Если уж признавать поэзию, то только Маяковского», — безапелляционно заявляла героиня повести И. Эренбурга «Оттепель». Потом Маяковского долго «разоблачали», позабыв, что это он написал:

Я, проходящий у сегодняшнего племени,

Как длинный скабрёзный анекдот,

Вижу идущего через горы времени,

Которого не видит никто.

Он оказался «мальчиком для битья» в толпе закомплексованных инфантилов, ни в чём, кроме школярского ямба, не искусных. Лейтмотивом нового восприятия Маяковского — вне контекста революционности — стала перифраза его не превзойдённого никакими копирайтерами рекламного шедевра: «Нигде, кроме/ Как в первом томе». Но ещё современники Маяковского (Р. Якобсон) предупреждали об ошибочности такого разрывания целостности. Евгений Евтушенко писал: «…не было Маяковского ни дореволюционного, ни послереволюционного — существует один неделимый революционный Маяковский». И самое негативное отношение к «терновому венцу революций» здесь изменить ничего не может. Три основных — и одинаково необоснованных — «претензии» к Маяковскому позволяют судить его нынешним «грозным судиям». Это «продажность» — служение большевикам. Это «антипатриотизм». И, наконец, «атеизм».

Полковник Курц понял на вьетнамской войне, что такое обыденное зло, зло, творимое не «чудовищами», а просто людьми. Маяковский принял революцию вместе с её ужасами и долго верил, что от них останутся только слова для историков и филологов, а явления, обозначаемые этими словами, исчезнут, «как сон, как утренний туман»:

…из Леты

выплывут

остатки слов таких,

как «проституция»,

"туберкулёз",

"блокада".

Слова неотделимы от вещей, пока вещи не уйдут в историю. Если мы и делаем что-то для их историзации, то уж точно несопоставимо меньше Маяковского. «Нам нужны люди, обладающие высокой моралью, но в то же время способные мобилизовать свои первобытные инстинкты и убивать без чувства, без страсти, не пытаясь судить», — говорит Курц в знаменитом монологе. Маяковский нашёл таких людей среди чекистов, дипломатов, партработников и героев гражданской войны. Не самая симпатичная компания? Но, собственно, вся литература о революции и была поиском таких людей. Это не значит, что Маяковский ужасов не замечал:

Въезжаем в Поволжье,

корёжит вид его.

Костями устелен.

Выжжен.

Чахл.

Курц рассказывает сон об улитке, ползущей по лезвию бритвы, не находя смерти. Таким лезвием стал для Маяковского «великий перелом» 1929 г.: «Мы обывателям не позволим баррикадные дни чернить и позорить». Его поэзию питала идея мировой революции, а «страна-подросток» стремительно взрослела и хотела нормально отовариваться. В том же 1929 г. поэт безуспешно бился над созданием организации «Революционный фронт» и воспел советский паспорт. Но постановление ЦИК и СНК СССР об установлении единой паспортной системы по Союзу ССР вышло 27 декабря 1932 г., когда Маяковского уже не было на этом свете. До постановления были удостоверения личности, но к таковым приравнивались и справки из домоуправления. Даже фотографии не требовалось. Стихотворение Маяковского, которое читалось школьниками на выпускных вечерах и народными артистами на кремлёвских концертах, следовало бы назвать «Стихи о советском загранпаспорте»: дело там происходит на таможне в международном вагоне. У скольких счастливцев тогда имелись «пурпурные книжицы»? Думается, у нескольких сотен. Кого обманывал поэт? Себя — и только себя. Но факты забываются первыми.

Маяковский был одним из первых привилегированных поэтов нового строя. Богатым и безалаберным. Громадные гонорары тратил на подарки женщинам и галстуки. Но сытость он ненавидел. Провидел «IV Интернационал»:

встаёт из времён

революция другая —

третья революция

духа.

Сегодня поэт стал «обывательнее» самого махрового филистера, и это никого не удивляет. И, чем глубже литература увязает в «мещанском болоте», в топи эпохи потребления, тем пренебрежительнее литераторы относятся к Маяковскому.

Бывший футурист В. Силлов, изучавший мотивы Ницше в поэзии Маяковского, писал: «Ницше бросил свои предсказания с закрытыми глазами, не ощущая ещё явно революции духа, долженствующей произойти на переломе. Как бы в подтверждение Ницше в России раздалось громовое напоминание о великом перерождении человечества. Этим напоминанием явилось творчество гениального поэта Маяковского». «Великое перерождение» изменило, точнее, вернуло из бездны времени, прежде всего, отношение к смерти в двух её ипостасях, связанных с разгулявшимся человеческим самоволием, - убийству и самоубийству. Самоубийство Маяковского стало предметом метафорических спекуляций, а не сочувствия именно поэтому: с началом ХХ века отношение к смерти полностью десакрализовалось. Гумилёв, поэт явно недооценённый, написал ещё в юности, в 1909 г.:

Не спасешься от доли кровавой,

Что земным предназначила твердь.

Но молчи: несравненное право —

Самому выбирать свою смерть.

Маяковский, падкий до всех новых веяний, разыгрывал этот выбор тоже с младых ногтей — дважды предпринимал игровую, невзаправдашную попытку застрелиться. В третий раз «русская рулетка» не дала ожидаемой осечки. Смерть — одна из ключевых тем поэзии. Собственно, стихи о смерти есть вербальная попытка её преодоления. Смерти Маяковский боялся до смерти, и это не дурной каламбур, а сквозная рифма его жизни. Он не верил в Воскресение Христово, но верил в теорию библиотекаря Н. Фёдорова о воскрешении предков. Он до конца так и не пережил смерти отца от укола булавкой.

Бабель писал: «Мы общались с ним уже как с памятником». Этот странный эффект восприятия Маяковского современниками обусловлен тем, что он бесконечно говорил и писал о своей «бессмертной славе». Это, вероятно, хоть немного рассеивало вечный ужас перед конечностью земного бытия. А кто из поэтов не был «анастасийно» и суицидно озабочен? Кто со времён Тредиаковского не писал чего-то наподобие:

Во всех моих днях нужных слабость бесконечна

Шлет меня скоро к смерти, что бесчеловечна.

Тютчев в XIX веке лишь перевёл это на удобопонятный язык:

И кто, в избытке ощущений,

Когда кипит и стынет кровь,

Не ведал ваших искушений,

Самоубийство и любовь!

Зыбкому неустоявшемуся обществу, в котором мы волею судеб живём, конечно, далеко до евангельских истин, но неимоверными усилиями оно всё же пытается вернуться к человеческим чувствам. В том числе к состраданию. А достопочтенный профессор во главу угла рассуждений о трагедии Маяковского ставит всё те же замшелые метафоры и проводит натянутые и затянутые паутиной параллели: поэт-самоубийца — страна-самоубийца. Я радуюсь, что дожила до времени примирения самых непримиримых с непрерывностью истории и начатков понимания неопровержимого: советский период не дискретен, и вместе со всеми ошибками и достижениями его следует рассматривать только в общеисторическом контексте. Как и Маяковского имеет смысл читать только в контексте всей русской литературы, а паче всего — литературы ХХ века.

Подведение «посмертного баланса» творчества крупного поэта вровень с утверждением об отсутствии будущего у России — личная драма профессора, а не России. Суицидальность Маяковского снова оказалась, как у Лили Брик, выгодным вложением — только теперь не в посмертные гонорары, а в очередной смертный приговор стране, делающей первые шаги к восстановлению исторической и культурной целостности.

Ежедневно в мире убивают себя около 1200 человек и 7500 пытаются наложить на себя руки. Попадаются среди них и поэты — люди с хронически повышенным эмоциональным фоном. Но был ли прирождённым самоубийцей Маяковский? Если — путь иронически — принять во внимание компьютерный анализ нескольких сотен текстов поэтов-самоубийц, проведённый американскими психологами, их творчество отличается частотой употребления местоимения первого лица единственного числа — «я», «мне», «меня. здесь, казалось бы, Маяковскому нет равных. Он даже первую книжку назвал этим местоимением — «Я». Но дальше компьютерные выкладки полностью разваливаются. Поэты-самоубийцы, оказывается, почти не употребляют, в частности, слов «разговор», «слушать», «делить» и «делиться». «Разговорами» называются сразу несколько его хрестоматийных стихотворений. Спектакль «Послушайте!» до сих пор идет на развалившейся сцене Таганки. Открываю наугад том:

Мне

обязательно

поделиться надо,

стихами

хотя бы

поделиться.

За будущее России беспокоиться стоит, когда в него веришь. Проблемы сегодняшней культурной реальности, на мой взгляд, начинаются там, где наспех «обратившиеся» вчерашние секретари партбюро заново — под себя — делят русскую культуру на «нашу» и «не нашу», а в литературе царит регионализм и конъюнктурное местничество, провоцируя разрыхление и без того аморфного общества. Советское правительство в 1935 г. одновременно учредило Всесоюзный Пушкинский Комитет и переименовало Триумфальную в площадь Маяковского. Это была первая попытка воссоединить пространство русской культуры. И она удалась! Намного ли дальновидней поступали, переименовывая «взад» и эту площадь, и метро «Лермонтовская», «сбрасывая» Пушкина с адресных табличек почти во всех бывших республиках СССР? О «революции духа» на свечном заводике, который пытаются приватизировать новообращённые культуррейдеры, лучше вообще не заикаться, как и о том, что «заморский страус» Маяковский явил морфологические возможности русского языка во всём его величии и могуществе, а сонмы штатных радетелей «России для русских» загнали наш «правдивый и свободный» в эллочколюдоедскую резервацию.

Да, юный Маяковский подписал манифест о сбрасывании «с парохода современности» старой культуры (1912 г.). Но Пушкин тоже был не ангел и по молодости измыслил «Гавриилиаду», потом записался в масоны и наделал долгов. Однако Маяковский ещё в 1915 г. умолял: «Милые! Не лейте кровь!», а Пушкин и вовсе в 17 лет разразился «Вольностью»:

Владыки! вам венец и трон

Даёт Закон — а не природа;

Стоите выше вы народа,

Но вечный выше вас Закон.

«Натуры талантливые уже по природе своей религиозны: талант есть особый вид религиозного чувства, он есть откровение духа, в природе скрытого, его правды и красоты», — писал редко вспоминаемый М. Меньшиков. Говоря словами А. Зиновьева, Маяковский был «идеальный романтический коммунист», «верующий безбожник». Богоборчество «тринадцатого апостола» вкупе с его духовными прорывами сложнее и наверняка мучительнее внезапного «террора старины» (Горький), насаждаемого ныне ханжами в рассуждении премиального вспомоществования.

Литература — не Четьи-минеи. И создают её не праведники, а грешные, часто жестоко — и всегда себе в убыток — заблуждающиеся люди. При всем том их, по выражению Толстого, «энергия заблуждения» созидает куда больше, чем разрушает вечное переписывание по позапрошловековым лекалам. Бунин поспешил, объявив, будто Маяковский — «самый низкий, самый циничный и вредной слуга советского людоедства». «Самые» не писали возлюбленным: «Любовь это сердце всего. Если оно прекратит работу, всё остальное отмирает, делается мнимым, ненужным». Горький, тоже ныне подвергшийся малоумной ревизии, говорил, что Маяковский пишет «как-то в два голоса, то — как чистейший лирик, то резко сатирически… Чувствуется, что он не знает себя и чего-то боится… Но — было ясно: человек своеобразно чувствующий, очень талантливый и — несчастный».

В предсмертной записке он беспокоился за близких. Для себя не просил ничего. В стихах мечтал:

…пусть

только

время

скорей родит

такого, как я,

быстроногого.

Время прислушалось — и родило шестидесятников. Они ездили по миру шибче Маяковского и были коммерчески успешнее него, тратившего гонорары на подарки тем, кого любил. Их слушала Большая спортивная арена. Но поэтики новой они не создали — пользовались маяковской.

Цветаева писала: «Своими быстрыми ногами Маяковский ушагал далеко за нашу современность и где-то за каким-то поворотом долго ещё нас будет ждать». Одно слово — быстроногий.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Леонид Ивашов

Президент Академии геополитических проблем

Михаил Ремизов

Президент Института национальной стратегии

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня