Мнения

«Меж двух отчизн, которым я — не нужен…»

Александр Кабанов (Киев), стихи разных лет

  
2618

Капли крови отыграли там и тут,

будто это — медиаторы текут,

это — дождь краеугольный моросит

и чеканка ожидания висит.

Севастополь: ветер, вітер в голове,

вновь прорезались шипы на булаве,

если вырастешь и станешь моряком —

ты не трогай эту мову языком:

потому, что украинская земля —

полюбила и убила москаля.

2013

РУССКИЙ ИНДЕЕЦ

Алекею Горбунову

Долго умирал Чингачгук: хороший индеец,

волосы его — измолотый черный перец,

тело его — пурпурный шафран Кашмира,

а пенис его — табак, погасшая трубка мира.

Он лежал на кухне, как будто приправа:

слева — газовая плита, холодильник — справа,

весь охвачен горячкою бледнолицей,

мысли его — тимьян, а слова — бергамот с корицей.

Мы застряли в пробке, в долине предков,

посреди пустых бутылок, гнилых объедков,

считывая снег и ливень по штрих-коду:

мы везли индейцу огненную воду.

А он бредил на кухне, отмудохан ментами,

связан полотенцами и, крест накрест, бинтами:

«Скво моя, Москво, брови твои — горностаи…»,

скальпы облаков собирались в стаи,

у ближайшей зоны, выстраивались в колоны —

гопники-ирокезы и щипачи-гуроны,

покидали генеральские дачи — апачи,

ритуальные бросив пороки,

выдвигались на джипах — чероки.

Наша юность навечно застряла в пробке,

прижимая к сердцу шприцы, косяки, коробки,

а в коробках — коньяк и три пластиковых стакана:

за тебя и меня, за последнего могикана.

2012

* * * *

Не лепо ли ны бяшет, братие, начаты старыми словесы:

У первого украинского дракона были усы,

роскошные серебристые усы из загадочного металла,

говорили, что это — сплав сала и кровяной колбасы,

будто время по ним текло и кацапам в рот не попало.

Первого украинского дракона звали Тарас,

весь в чешуе и шипах по самую синюю морду,

эх, красавец-гермафродит, прародитель всех нас,

фамилия Тиранозавренко — опять входит в моду.

Представьте себе просторы ничейной страны,

звериные нравы, гнилой бессловесный морок,

и вот, из драконьего чрева показались слоны,

пританцовывая и трубя «Семь-сорок».

А вслед за слонами, поддатые люди гурьбой,

в татуировках, похожих на вышиванки,

читаем драконью библию: «Вначале был мордобой…

…запорожцы — это первые панки…"

Через абзац: «Когда священный дракон издох,

и взошли над ним звезда Кобзарь и звезда Сердючка,

и укрыл его украинский народный мох,

заискрилась лагерная «колючка»,

в поминальный венок вплелась зашибень-трава,

потянулись вражьи руки к драконьим лапам…"

Далее — не разборчиво, так и заканчивается глава

из Послания к жидам и кацапам.

2009

ШИШИА

Резервация наша обширна, покуда: обыватель богат и ссыклив,

час прилива, и море похоже на блюдо — маринованных слив,

вдоль веранды — прохладная синь винограда, накрывают столы,

конституция — наша, чего тебе надо, благодарности или хулы?

Коренастые слуги взрыхляют салаты, задыхаясь от быстрой ходьбы:

присягали на верность, и все ж — вороваты из Бобруйска и Львова рабы,

лепестки оленины, цветные цукаты, звон приборов и вновь тишина,

как люблю я, товарищ, российские штаты, Шишиа ты моя, Шишиа.

Резервация наша обширна, колодцы — производят лечебную грязь,

где теперь пограничники — первопроходцы, почему не выходят на связь?

Заплутали одни — под Парижем и Кельном, а другие — вошли в Мозамбик,

и отныне звучит с придыханьем вольным, в каждом варваре — русский язык.

Так заботливый псарь, улучшая породу, в милосердии топит щенят,

так причудливо — рабство впадает в свободу, а кого обвинят:

государственный строй, что дурным воспитаньем — развратил молодежь,

иудеев, торгующих детским питаньем, диссидентский галдеж,

брадобрея-тирана, чиновников-татей, рифмачей от сохи:

чем презреннее вождь, тем поэт — мелковатей, и понятней стихи.

Не дано нам, товарищ, погибнуть геройски, и не скинуть ярмо:

всяк, рожденный в Бобруйске — умрет в Геморойске, будет пухом — дерьмо.

…пахнет воздух ночной — раскаленным железом и любимой едой,

басурманский арбуз, улыбаясь надрезом, распахнется звездой,

и останется грифель, стремящийся к свету — заточить в карандаш,

хорошо, что унылую лирику эту — не пропьешь, не продашь.

2012

БЭТМЕН САГАЙДАЧНЫЙ

«Новый Lucky Strike» — поселок дачный, слышится собачий лайк,

это едет Бэтмен Сагайдачный, оседлав роскошный байк.

Он предвестник кризиса и прочих апокалипсических забав,

но, у парня — самобытный почерк, запорожский нрав.

Презирает премии, медали, сёрбает вискарь,

он развозит Сальвадора Даля матерный словарь.

В зимнем небе теплятся огарки, снег из-под земли,

знают парня звери-олигархи, птицы-куркули.

Чтоб не трогал банки и бордели, не сажал в тюрьму —

самых лучших девственниц-моделей жертвуют ему.

Даже украинцу-самураю трудно без невест.

Что он с ними делает? Не знаю. Любит или ест.

2009

ИСХОД МОСКВИЧЕЙ

Вслед за Данте, по кругу МКАДа, отдав ключи —

от квартир и дач, от кремля и от мавзолея,

уходили в небо последние москвичи,

о своей прописке больше не сожалея.

Ибо каждому, перед исходом, был явлен сон —

золотой фонтан, поющий на русском и на иврите:

«Кто прописан в будущем, тот спасен,

забирайте детей своих и уходите…"

Шелестит, паспортами усеянная, тропа:

что осталось в городе одиночек?

Коммунальных стен яичная скорлупа

и свиные рыльца радиоточек.

Это вам Москва метала праздничную икру —

фонари слипались и лопались на ветру,

а теперь в конфорках горит украинский газ,

а теперь по Арбату гуляет чеченский спецназ,

лишь таджики-дворники, апологеты лопат,

вспоминая хлопок, приветствуют снегопад.

Даже воздух переживает, что он — ничей:

не осталось в городе истинных москвичей.

Над кипящим МКАДом высится Алигьери Дант,

у него в одной руке белеет раскаленный гидрант,

свой народ ведет в пустынные облака

и тебе лужковской кепкой машет издалека.

2010

ЧЕРНЫЙ ВАРЕНИК

В черной хате сидит Петро без жены и денег

и его лицо освещает черный-черный вареник,

пригорюнился наш Петро: раньше он працювал в метро,

а теперь он — сельский упырь, неврастеник.

Перезревшая вишня и слишком тонкое тесто —

басурманский вареник, о, сколько в тебе подтекста —

окунешься в сметану, свекольной хлебнешь горилки,

счастье — это насквозь — троеточие ржавой вилки.

Над селом сгущается ночь, полнолунье скоро,

зацветает волчья ягода вдоль забора,

дым печной проникает в кровь огородных чучел,

тишина, и собачий лай сам себе наскучил.

Вот теперь Петро улыбается нам хитро,

доставайте ярый чеснок и семейное серебро,

не забудьте крест, осиновый кол и святую воду…,

превратились зубы в клыки, прячьтесь бабы и мужики,

се упырь Петро почуял любовь и свободу.

А любовь у Петра — одна, а свободы — две или три,

и теперь наши слезы текут у Петра внутри,

и теперь наши кости ласкает кленовый веник,

кто остался в живых, словно в зеркало, посмотри —

в этот стих про черный-черный вареник.

2009

* * * *

Напой мне, Родина, дамасскими губами

в овраге темно-синем о стрижах.

Как сбиты в кровь слова, как срезаны мы с вами —

за истину в предложных падежах.

Что истина, когда — не признавая торга,

скрывала от меня и от тебя —

слезинки вдохновенья и восторга

спецназовская маска бытия.

Оставь меня в саду на берегу колодца,

за пазухой Господней, в лебеде,

где жжется рукопись, где яростно живется

на Хлебникове и воде.

2004

ДОСТОЕВСКИЙ

Сквозь горящую рощу дождя, весь в березовых щепках воды —

я свернул на Сенную и спрятал топор под ветровкой,

память-память моя, заплетенная в две бороды,

легкомысленной пахла зубровкой.

И когда в сорок пять еще можно принять пятьдесят,

созерцая патруль, обходящий торговые точки —

где колбасные звери, как будто гирлянды висят

в натуральной своей оболочке.

А проклюнется снег, что он скажет об этой земле —

по размеру следов, по окуркам в вишневой помаде,

эй, Раскольников-джан, поскорей запрягай шевроле,

видишь родину сзади?

Чей спасительный свет, не желая ни боли, ни зла,

хирургической нитью торчит из вселенского мрака,

и старуха-процентщица тоже когда-то была

аспиранткой филфака.

2012

* * * *

Отгремели русские глаголы,

стихли украинские дожди,

лужи в этикетках Кока-Колы,

перебрался в Минск Салман Рушди.

Мы опять в осаде и опале,

на краю одной шестой земли,

там, где мы самих себя спасали,

вешали, расстреливали, жгли.

И с похмелья каялись устало,

уходили в землю прозапас,

Родина о нас совсем не знала,

потому и не любила нас.

Потому, что хамское, блатное —

оказалось ближе и родней,

потому, что мы совсем другое

называли Родиной своей.

2008

ПРИШЕСТВИЕ

Чую гиблую шаткость опор, омертвенье канатов:

и во мне прорастает собор на крови астронавтов,

сквозь форсунки грядущих веков и стигматы прошедших —

прет навстречу собор дураков на моче сумасшедших.

Ночь — поддета багром, ослепленная болью — белуга,

чую, как под ребром — все соборы впадают друг в друга,

родовое сплетенье корней, вплоть до мраморной крошки:

что осталось от веры твоей? Только рожки да ножки.

И приветственно, над головой поднимая портрет Терешковой,

миру явится бог дрожжевой — по воде порошковой,

сей создатель обломков — горяч, как смеситель в нирванной,

друг стеклянный, не плачь — заколочен словарь деревянный.

Притворись немотой/пустотой, ожидающей правки,

я куплю тебе шар золотой в сувенировой лавке —

до утра, под футболку упрячь, пусть гадают спросонок:

это что там — украденный мяч или поздний ребенок?

Будет нимб над электроплитой ощекотывать стужу,

и откроется шар золотой — бахромою наружу:

очарованный выползет еж, и на поиски пайки —

побредет не Спаситель, но все ж — весь в терновой фуфайке.

Принудительно- яблочный крест на спине тяжелеет:

ежик яблоки ест, ежик яблоки ест, поедая — жалеет,

на полях Байконура зима, черно-белые строфы,

и оврага бездонная тьма, как вершина Голгофы.

2011

МОСТЫ

1.

Лишенный глухоты и слепоты,

я шепотом выращивал мосты —

меж двух отчизн, которым я не нужен.

Поэзия — ордынский мой ярлык,

мой колокол, мой вырванный язык;

на чьей земле я буду обнаружен?

В какое поколение меня

швырнет литературная возня?

Да будет разум светел и спокоен.

Я изучаю смысл родимых сфер:

пусть зрение мое — в один Гомер,

пускай мой слух — всего в один Бетховен.

2.

Слюною ласточки и чирканьем стрижа

над головой содержится душа

и следует за мною неотступно.

И сон тягуч, колхиден. И на зло

мне простыня — галерное весло:

тяну к себе, осваиваю тупо,

с чужих хлебов и Родина — преступна;

Над нею пешеходные мосты

врастают в землю с птичьей высоты,

душа моя, тебе не хватит духа:

темным-темно, и музыка — взашей,

но в этом положении вещей —

есть ностальгия зрения и слуха.

1990−91

Аццкий аффтар, вещий Баян, не много ль

мерзлых букв и мраморной крошки в твоих мечтах?

Посреди зимы проклюнется редкий Гоголь,

очарованный, утконосый птах.

Снегопад, и ты живьем замурован в сказку,

где, на всех — для плача и смеха — одна стена,

и слепой художник вгоняет эпоху в краску,

а его бросают — любовница и жена.

Остается сирые книги в потемках трогать,

браконьерствовать — водкой глушить тоску,

и торчит звезды в заусеницах желтый ноготь —

время штопать носки, уезжать в Москву.

Что Москва? Не зря Долгорукий в пьяном

пароксизме взялся за этот труд:

дальновиден был — потому, что даже славянам

на погосте нужен свой Голливуд,

точка сборки, дворцовый ответ Бараку,

вот и едем мы сквозь заснеженную страну —

расстрелять поэта, отправить на Марс собаку,

по большому счету выиграть войну.

2009

Об авторе:

Александр Михайлович Кабанов — русский поэт, гражданин Украины, главный редактор журнала о современной культуре «ШО», координатор Международного фестиваля поэзии «Київські Лаври».

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Сергей Удальцов

Российский политический деятель

Александр Храмчихин

Политолог, военный аналитик

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня