Мнения

12 лет в Бирюлево

До субботы Бирюлево было известно в основном по сериалу «Моя прекрасная няня»

  
2819

Давайте я расскажу, как мы жили в Западном Бирюлево с 2000-го до 2012-го года.

Нам дали квартиру в доме, где давали квартиры очередникам и ветеранам (не думала, что к 2000-му году остались ветераны без квартир, однако факт упоминался). Пока мы своими силами делали ремонт, меняли муниципальные краны и трубы на что-то более приличное, наобщались с соседями. Почти никто из новых соседей жить в нашем доме не собирался. «Мы с детьми остаемся жить, квартиру будем сдавать». Собственно, они уже начали. Я приносила дочку в песочницу, и она была в ней единственным русским ребенком среди прекрасных здоровых дружелюбных кавказских детей. Позже я поняла, что родители и дети тусовались достаточно компактно, и, как правило, не смешивались, а я по незнанию приносила ребенка играть просто в ближайшую песочницу.

В день переезда первый этаж нашего нового подъезда оказался густо залит кровью. Кровь убрали с пола, захватанная окровавленной ладонью стена так и осталась незакрашенной на некоторое время. Я спросила у Олега, что это. Олег мрачно сказал, что кого-то убили, я не стала выяснять подробности — это был наш переезд в нашу первую собственную квартиру, я не хотела углубляться в печальную тему. Стену потом закрасили.

Через дорогу от нас был Покровский рынок. Миллион шуб и кожаных курток. Похоже, в те годы это был основной кормилец (как вы там в новостях это называете?) неславянской части местных жителей. Для славянской части местных жителей этот рынок был бесполезен — ассортимент был дорог и неказист, продавцы нелюбезны, постепенно рынок пустел, и мы гадали, зачем он нужен хозяевам на самом деле, раз уж торговля там идет так вяло. В какой-то момент рынок закрылся и несколько лет был молчаливым привидением. Теперь на этом месте Зельгрос.

Когда Сашке было два года, я искала для нее садик. Мы методично обходили один детский сад за другим, знакомились с заведующими, присматривались и прислушивались. Где-то были дыры в заборах, где-то густо воняло хронически грязной кухней и испорченной пищей, где-то воспитательница дохнула на нас запахом алкоголя, а в одном из детских садов мы не смогли дождаться заведующую из-за моей истерики — пока мы ждали заведующую, за соседней дверью воспитательница (или нянечка) какой-то группы орала на воспитанников так, что стены тряслись. Орала с удовольствием, с чувством, давя и унижая их как тоном, так и содержанием сказанного. Кто-то из детей не выдержал и отчаянно зарыдал. Что-то внутри меня окончательно сломалось, через секунду я мчалась к выходу из детского сада. Через десять — рыдала в кустах, а Олег пытался привести меня в чувство (зачем я это написала? затем, что этот текст — про Бирюлево, а не про межэтнические конфликты).

Кто-то наверху (не в муниципалитете, а в небесной канцелярии) помог нам, и мы нашли чудесный садик, где воспитатели были всегда трезвы, дыр в заборе не было, у детей был полный комплект занятий, а воспитатели терпеливо и с любовью заботились о любых детях — и о тех, кто плакал, и кто капризничал, кто падал на пол и кричал «не хочу и не буду!», кто иногда просыпался в мокрой постели — обо всех. Оба моих ребенка ходили в этот детский сад, и до сих пор вспоминают о нем с большой нежностью. Так мы начали обживаться в этом районе — нам стало с кем здороваться на улице, поговорить о житье-бытье, да и подружиться, в конце концов. Так я узнала, что немаленькая часть местных жителей выросла тут и до сих пор живет компактно. Люди дружат, дружат уже их дети, и самым удивительным для меня, провинциального перекати-поля, было то, что люди дорожили своим районом. Они не рвались куда-то перебраться, не искали где лучше, потому что Бирюлево, без сарказма и преувеличения, было их родным районом. Они сажали у подъезда цветы и приглядывали за соседскими детьми, играющими во дворе. По вечерам во дворе кто-то собирался стайками и пел под гитару. Когда у меня родилась младшая дочь, и я стала гулять с коляской, я узнала, что под гитару поют те самые подростки, которых я считала шпаной. А поют на самом деле хорошие песни, а когда не поют — спорят до хрипоты о том, что хорошо и что плохо, как было бы правильно, и как неправильно, о политике и об экономике, о будущем. Я вдруг узнала в них — нас.

Однажды я повредила лодыжку, гуляя с детьми. Потерпела сутки, но становилось все хуже и хуже. Мы поехали в поликлинику, где я обнаружила, что у нас нет рентгена. То есть вообще. После этого мой мир уже никогда не был таким, как раньше. Мы посетили ближайший травмпункт, где в очереди человек из восьмидесяти сидели люди, которым было гораздо хуже, чем мне. Состояние пары человек внушало мне серьезные опасения — я боялась, что болевой шок у них случится раньше, чем их примет врач — очередь двигалась очень медленно. Через четыре часа, едва продвинувшись, мы уехали в платный травмпункт, но я до сих пор мучаюсь чем-то вроде угрызений совести — остальные-то там остались. В той же сумеречной очереди. Помогли ли им? Все ли у них хорошо?

В какой-то момент оказалось, что национальный состав жителей нашего района сменился, и к соседям-кавказцам добавились мигранты из Средней Азии. Мне стало психологически сложно выходить из дома — я стала старше, оптимизма моего поубавилось, а пессимизма, как вы уже понимаете, прибавилось, мои дочери подросли, и меня дергало то, что, выйдя из подъезда, я могла увидеть (извините) лицо неславянской внешности, справляющее нужду под деревом посреди двора. Или у входа в дворовый магазин мы с детьми должны были пройти сквозь компанию лиц неславянской внешности, сидящих на корточках и общающихся на крыльце магазина. Часами. Старшей дочери исполнилось 12, потом 13, и если раньше нам была необходима няня, чтобы сопровождать детей в школу и из школы, то для красивой хрупкой девочки-подростка, вероятно, нужен был уже охранник. Гуляя с детьми около дворовой школы, я видела четкое разделение компаний по национальному признаку. Это резало глаз — дети от 6 до 16 лет катались на одинаковых велосипедах, самокатах и роликах, но компании были сформированы жестко по национальному признаку. Этнический состав стайки детей можно было узнать, даже не глядя на них, — просто дождаться первого же телефонного звонка и услышать, какой у ребенка стоит рингтон. Тогда я впервые подумала про несмешиваемые воду и масло. Про то, что обе стороны, наверное, не столько не могут, сколько не хотят интегрироваться. И ничего с этим уже нельзя поделать, раз этим не занимаются ни сверху, ни снизу. Местные жители выросли здесь, это их родной район. С другой стороны, мигранты не собираются извиняться за то, что они здесь живут и говорят на своем языке — и мне это очень понятно, я сама дважды мигрант. Интегрироваться трудно, на это уходят время и силы. И пока ты без языка — ты как белый медведь, раздражающе на виду.

В какой-то момент все покатилось под откос, и я не могла больше жить там, где мы жили. Чтобы не впасть в отчаяние, мне пришлось изменить отношение к происходящему. Каждый раз, выходя на улицу, я говорила себе: «Я тут временно. Это не моя жизнь. Не моя». Это помогало. В конце концов, я собрала чемодан и улетела — перемещаться внутри Москвы не имело особого смысла, поскольку весь клубок политических, национальных, социальных проблем не был локальным Бирюлевским. Платить 100−120 тыс долларов за перемещение на несколько километров внутри МКАД, и упереться в те же проблемы — это то, чего мне действительно не хотелось.

Дело даже не в том, что там, в Бирюлево, находится наш самый близкий и любимый человек, и мы с ума сходим от тревоги. И не в том, конечно же, что я совсем не уверена, что наш прекрасный серебристый Рено завтра утром не станет кучей металлолома. Дело в том, что все это происходит с людьми, к которым я успела привязаться. Мне невыносима мысль о том, что убили, возможно, одного из тех мальчиков, кто спорил о том, что такое хорошо и плохо. О том, что в поликлинике нет и не будет рентгена, зато на то, чтобы приехал ОМОН, требуются считанные минуты. Я думаю о том, что, наверное, в каких-то детских садах так и продолжают орать на детей, а в других продолжают о них заботиться. О том, как учительница Сашки в ответ на вопрос: «Что нам сделать, чтобы в тетрадях было лучше?» ответила: «Это первая четверть первого класса, детям очень трудно. Просто любите их». Во всем этом сказочном кошмаре люди оставались людьми. И весь этот шквал домыслов, слухов, искаженной информации делает больно, потому что все это — про людей, которые просто хотели жить своей жизнью. Все это — про воду и масло, и про круги на воде. Порядочные блогеры пишут тут мораль — как, по их мнению, надо было сделать, чтобы не допустить этой ситуации. Мне нечего написать. Я не знаю.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Игорь Шатров

Заместитель директора Национального института развития современной идеологии

Федор Бирюков

Член Президиума партии «Родина»

Иван Коновалов

Директор Центра стратегической конъюнктуры

Комментарии
Новости партнеров
Фото дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня