Культура

Облака с золотыми краями

К 190-летию Ивана Никитина, русского воронежского поэта

  
800
Облака с золотыми краями

За пару прошедших веков мало что изменилось в судьбах творческих людей, писателей, поэтов.

Одинаково трудно стать услышанным. Так же обременительно прорваться ввысь, к недостижимым небесам почитания и успеха. Отчего приходится настороженно-сосредоточенно обретаться на острие общественной жизни, в гуще критическо-публицистических наслоений. На высоте современных знаний к тому же. Чтобы ваш художественнический нерв звучал в унисон обывательским надеждам, ощущениям, светлым чаяниям-мечтам. Горькой нелицеприятной правде.

Ещё труднее быть, по-бунински, просто «хорошим человеком». С отзывчивой душой и «горячим чувством, безотчётно рвущимся из глубины сердца». Ведь чтобы натуралистично обрисовать живых людей, заставить публику видеть и ощущать запахи живой природы и трепетание «лучших струн», надо самому быть весьма и весьма духовно сильным и «горячим». В каком-то смысле несгибаемым. Твёрдым. Надобно быть накрепко «связанным со своею почвой», землёй — миллионами природных нитей. И от этих божественных нитей-даров, телесных и платонических, делаться крепостью, форпостом прогрессивного искусства и литературной мысли. Несмотря на ужас бытовых неурядиц. Медленно, исподволь тебя убивающих. Сжигая плоть.

Таков «крестьянский» поэт Иван Никитин. Такой, чрезвычайно трагичной, но беспримерно насыщенной духовным ростом, была его недолгая жизнь: 37 пушкинских лет (1824−1861).

«Бурса проклятая измозжила у меня силу воли и научила меня пить», — жаловался выпускник Александро-Невской семинарии Н. Помяловский в письме однокашнику Н. Благовещенскому.

Помяловский, высеченный в пору обучения аж четыреста раз за нарушение господствующих там порядков, называл бурсу превосходным «адовоспитательным заведением». Которое, по его мнению, было страшнее ужасов тюрьмы Достоевского из «Мёртвого дома».

Ох, знаком я с этой школой!

В ней не видно перемен:

Та ж наука — остов голый,

Пахнет ладаном от стен…

(Никитин)

Причём, ежели «мёртвый дом», со всей документальной каторжанской философичностью и целостностью характеров, вполне склонен к апофатике самоусовершенствования. То в бурсе схожих наклонностей не предвиделось и в помине. Духовное заведение с его тиранией, невежеством и нищетой — «одно из очень многих и притом из самых невинных явлений нашей повсеместной и всесторонней бедности и убогости», — отмечал Д. Писарев.

Между тем, странно то или нет, институт семинарии предстал обществу неким чудесным феноменом, выпустившим из острожных «убогих» стен мощнейшую когорту выдающихся «бурсаков» — деятелей отечественной науки и культуры.

Философы: Н. Г. Чернышевский, В. Д. Кудрявцев-Платонов, С. Н. Булгаков, С. С. Гогоцкий.

Историки: В. О. Ключевский, Е. Е. Голубинский, Н. Ф. Каптерев.

Писатели, критики, языковеды: Н. А. Добролюбов, М. А. Антонович, И. С. Никитин.

Учёные, педагоги: П. Ф. Каптерев, С. И. Миропольский.

Также первый лауреат Нобелевской премии И. П. Павлов. Хирург Н. Бурденко. Художник В. Васнецов. Физик-изобретатель А. С. Попов и многие другие.

В. Розанов говорил по этому поводу: «…между тем только семинаристы, почти только, и восприимчивы к тонкостям филологической культуры, как и могут справиться с её большими трудностями. (…) Духовенство даже в нищих семьях всё преимущественно культурно: оно имеет за собою десять поколений, которые плохо ли, хорошо ли, но учились, напрягали мозг, что-то усваивали, чего не делали ни предки журналиста, ни предки крестьянина или купца».

Иван Саввич Никитин, «вдоль и поперёк» изучив тюремный режим семинарии в период прохождения курса и имевший к нему явно «враждебные пристрастия», — впрочем, вполне объяснимые «нехождением в классы», грубостью и пьянством, — полноценно охарактеризовал духовную школу в знаменитом «Дневнике». Оказавшимся ценнейшим источником сведений об эпохе 40-х гг. 19 в., — пусть и художественно исполненным. Наряду со строго документальными отчётами, хранящимися в академических архивах.

Знай — долби, как дятел, смело…

Жаль, работа нелегка:

Долбишь, долбишь, кончишь дело —

Плод не стоит червяка.

Несмотря на некоторые очевидные преувеличения студенческих тягот, сходных с особенностями английских public schools, первое своё стихотворение И. С. Никитин написал именно в воронежской бурсе. Там же глубоко проникся духом уважения и любви к печатному слову и сочинительству: посещал литературный кружок. Играл на гитаре, гуслях, обладая природным чувством ритма.

Там же зародилась у него мечта о собственной большой библиотеке, где обязательно будут Пушкин, Гоголь, «Гёте и Шиллер в подлиннике, лучшие французские поэты и прозаики». А спартанские условия жизни и физические наказания, — право, куда ж без них, — воспитывали в учениках не что иное, как твёрдость духа и самообладание, умение и желание трудиться не покладая рук.

Рукописные внеурочные, да и урочные к тому же, журналы и дневники усердно кропали и вели многие. К чему ребят подвигал ценностный приоритет развитых, основательных суждений и способностей к анализу. К этому толкало, подталкивало стремление педагогов формировать мыслительные способности учащихся «не посредством множества разнообразных знаний, а посредством самостоятельной работы мысли над отвлечёнными вопросами богословского и философского характера» (П. Никольский).

«Однажды ученик делал деление и до того спутался, что никак не мог решить задачи. Стоит бедняжка у доски, лицо раскраснелось, по щекам текут слёзы, нос выпачкан мелом, руки и правая пола сюртука тоже в мелу. Алексей Степаныч злится, не приведи господи! „Ну, говорит, что ж ты!.., решай!..“. И вдруг повернулся направо. „Богородицкий! как ты об этом думаешь?“ Богородицкий вскочил со скамьи, вытянул руки по швам и, вспомнив, что в катехизисе есть подобный вопрос с надлежащим к нему ответом, громогласно и нараспев отвечал: „Я думаю и рассуждаю об этом так, как повелевает мать наша церковь“. Мы все переглянулись, однако ж засмеяться никто не посмел. Алексей Степаныч плюнул ему в глаза и крикнул: „На колени!“» («Дневник семинариста»).

Действительно, достать «в миру» нужную, полезную книгу с нужным материалом было очень проблематично. Тем более фолиант «осмысленный», системный. Вроде апологетики Мотарда или «конечных причин» Навиля; исследований Тишендорфа или «Жизни Иисуса» Ренара. Не говоря о специализированных предметах: гомилетике о Св. Писании, священной герменевтике, геометрии и пасхалии и др.

Семинарские библиотеки в данном отношении располагали настоящими богатствами, кладезями знаний. Так, в б-ке Воронежский духовной семинарии уже в 18 в. насчитывалось более пяти тысяч названий. В качественном отношении она была более чем образцовой: «…семинарист старого времени не жалел ни времени, ни труда для приобретения литературного сочинения» (П. Никольский).

По семейным обстоятельствам бросив семинарию, с немалым, в общем-то, приобретением — интеллектуальным багажом, — Никитин становится на извилистый и страшно неблагодарный поэтический путь. Пытаясь хоть одним глазком, с краешку, заглянуть в «царство Шекспира».

С детства, невзирая на «невесёлую долю», обладавший могутной тягой к литературе: «Не читать — для меня значит не жить». Волею искалеченной судьбы будучи долгие годы «дворником с ног до головы». Закалённый спартанской жизнью семинарии — с её антитезой «живых» и «мёртвых»:

Рыхлая почва готова,

Сейте, покуда весна:

Доброго дела и слова

Не пропадут семена.

Где мы и как их добыли —

Внукам отчёт отдадим…

Мёртвые в мире почили,

Дело настало живым… -

…он не раз замыкался, уходил в слепую безнадёгу от неутешительных выводов по поводу «скромного», «грустного» предназначения: «Видно, я ошибся в выбранной мною дороге». Или: «Ведь я не сложил, я не мог сложить ни одной беззаботной, весёлой песни во всю мою жизнь!». И тут же: «Да кому нужна моя печаль? У всякого своё страдание!» — Порой обаче думая о самоубийстве. Тем паче в свете мучений и нестерпимых душевных терзаний с невыносимым пьянством отца. Физически и нравственно больного из-за остервенелого гнёта нищеты.

Но бросить не мог. Не благое это, гиблое дело — подписывать отцу, путь непутёвому, злобному, смертный приговор.

В дальнейшем понятие святости «благого дела» пронизывает всю его короткую творческую биографию. Обличая охотников «потолковать» об отвлечённом, срывая маски с пустобрёхов-краснобаев - «либералов-злотоустов»: «Будь ты проклято, праздное слово!». Или, на слуху: «Нет, ты фигляр, а не певец…». Самобытно внедряя взволнованный авторский голос в лирические отступления-оркестровки произведений, делая их по праву лучшими, изысканными местами текста.

Одновременно попросту страдая материально: «Известно всем и каждому, что выпрошенное сострадание, как нравственная милостыня, тяжелее милости обыкновенной» (из письма графине А. Толстой). По-некрасовски, на некрасовской же волне сравнивая собственную печальную музу с засечённой розгами несчастной крестьянской девушкой.

Вместе с тем прозорливо выходя за пределы изображения исключительно тяжестей крепостничества, — освещая «грустную прозу своей жизни» философским спасительным светом — образами-явлениями правды. Обернувшимися впоследствии частью русского национального наследия.

«Чистым» литературным трудом, бизнесом занялся поздно, в 35-летнем возрасте. Открыв небольшой книжный магазин с бесплатными библиотекой и читальней. О коих грезил в бурсе: «Я берусь за книжную торговлю, не в видах частной спекуляции. У меня есть другая, более благородная цель: знакомство публики со всеми лучшими произведениями русской и французской литературы, в особенности знакомство молодёжи…» (из послания меценату В. Кокореву).

Оставив позади десятилетие писательства, уместившее, вобравшее в себя невеликое, но ёмкое по насыщению творческое наследие. Словно следуя основному принципу семинарской науки в годины взросления и возмужания: «Немного, но многое!» — «Non multa sed multum».

Хотя по-настоящему «чистое» дело Никитину не раз предлагали друзья- наставники, прогрессивные кружковцы Н. Второв, Де-Пуле, «радикал» Придорогин, — как в своё время Белинский предлагал поэту-воронежцу А. Кольцову: — бросить коммерцию и рвануть в Питер! Туда, где развеваются знамёна демократических предзнаменований: где «веет воздухом свободы по трущобам и лесам». Но нет… От себя не уйдёшь. Равно и от обязанностей, — «переевших шею», — семейных, общественных. Печальных, «грязных». Но необходимых.

От первой официальной публикации стихотворения «Русь» (1853) — до «Дневников семинариста» (1860), через две книги стихов и плутовскую поэму «Кулак», — прошёл, продрался сквозь провинциальные комплексы человек, нервическая энергия которого, одухотворённая и внушённая небом, вместила суровое обвинение веку — и передвижническую скорбь за драму народа, «приют раздора»:

…Угрюм твой вид, как гроба вид,

Как место казни, где стоит

С железной цепью столб позорный

И плаха с топором лежит!

Его ругали за отстранённое «мещанство».

…А он рвался ввысь. Понимая, что, утонув в описательности сермяги жизни можно и вовсе потерять оттуда выход. Спасение же, выход он видел в закреплении именно реализма и гражданственности в искусстве. Следуя неувядающим заветам учителя, вдохновителя, поэта-земляка А. Кольцова. Дерзко высмеивающего «эстетические тонкости» хозяев и бар. Переняв от него удальство и широкую, как бурная река Дон, песенную гармонию слов. Позаимствовав необъятную, аки Россия-мать, тему легенды о великом русском богатыре: «Лучше ж воином за царёв закон, за крещёный мир сложить голову!..» — восславляет Кольцов самобытным пятисложником народную силушку. — «…Удаль влетит да обнимет — станешь и весел и молод!» — через четверть века вторит ему Никитин.

«Попробовал бы господин рецензент пройти по уши в грязи по той самой дороге, по которой идёт автор-мещанин. Я послушал бы тогда, как он воспел эту грязь», — даёт Никитин отпор самому Добролюбову! — опасливо расслышавшему в его стихах простонародный «рассказ человека, рефлексирующего о своих страданиях и старающегося рассказать о них приличным тоном и хорошим слогом». (Ругал Никитина и Некрасов за отвлечённость «элегических жалоб». Первую книгу, за подражательность, сурово отчитывал Чернышевский.)

Правда, Никитин потом честно признаётся в неизбежности первоначальной подражательности: Лермонтову и Тютчеву, Кольцову и Майкову. И даже обильно иронизирует над собой. Противопоставляя в дальнейшем кольцовскому кипению судеб, вполне ровному, гармоничному, парящему в бескрайних небесах, — низменные горе и разврат постоялых дворов, накоротке с извечной нуждой, в цепях забот и долгов. Тем самым отбросив условности литературного этикета, встав на твёрдый путь создания истины и только истины. Уверенно и громогласно стуча в мужицкий набат разгорающегося народного протеста. За что, кстати, удосужился преследования царской цензуры. Пополнив ряды «неблагонамеренных».

Бывшие критики — и Добролюбов, и Некрасов нимало сумняшеся сменили тон, находя новую «основательность». Кукольник упомянул его в «Библиотеке для чтения». А прославленный литератор, «наипервейший пушкиновед» П. Плетнёв отыскал три замечательных особенности в поэзии Никитина, с его внутренним бунинским «холодком правды»:

1) впечатлительность души, возбуждающую ум к поэтической деятельности;

2) музыкальный слух, увлекающий гармонией звуков языка;

3) особенную память к сохранению сочетаний идей и образов, какими обильны произведения лучших поэтов.

Осознание и олицетворение новой поэтики. Непокорной, дающей надежду, не отводящей «от жизни взгляда», — добавил бы я от себя четвёртый пункт этого списка: «…в самой постылой действительности найти источник вдохновения».

Что нужды? Этот день печально я прожил

Под гнётом горьких впечатлений.

Зато теперь кипит во мне избыток сил

И новых чувств и размышлений…

Жить Ивану Саввичу оставалось, к сожалению, трагически мало (умер от тяжёлой болезни 16 октября 1861).

Он, будто чувствовал, торопился и стремительно догонял передовую русскую мысль. Ходко, быстролётно рос как личность. Преодолевая предрассудки и заблуждения в виде назидательства и пафосного героизма славянофильского толка. Творческой судьбой намного опередив долюшку бытовую, жизненную, приземлённую. Некоторым стихотворениям дав славу подлинно народную — когда авторское имя неизмеримо менее известно, чем произведение. Это ли не «народность», не признание?

В то же время не прекращая незримый бой с повседневными прозаическими обстоятельствами и тяготами, капля за каплей подтачивающими здоровье: «Бури вне семейства, каковы бы они ни были, ещё сносны, но неумолкаемая гроза и гроза отвратительная, грязная под родною кровлей — невыносимая битва, потому что она уродливость в природе…». — «Иван Савич! Подлец такой-сякой! — орал на него ополоумевший от запоя, невменяемый батя. — А кто дал тебе образование и вывел в люди? А? Не чувствуешь? Не почитаешь отца! Не кормишь его хлебом! Вон из моего дома!!!»

Вообще природа не обделила Никитина ни внешностью, ни статностью, ни талантом: «…он был среднего роста и, подобно отцу, атлетического сложения, — читаем мы в описаниях современников. — …Имел смуглое, сухощавое лицо, лучшим украшением которого были большие чёрные глаза, с тем привлекательным глубоким взором, который только и встречается у людей даровитых». — «Ни братьев, ни сестёр у Никитина не было; он рос один. Эта разобщённость с очень ранних лет приучила его к одиночеству, к размышлению…» — вспоминает близкий знакомый А. Нордштейн.

Средь ближайших «крестьянских» поэтов-собратьев — предшественника Кольцова и последователя И. Сурикова — он зримо более образован, «культурен». Более встроен в пантеон классики русской поэзии. Посему лирика его звучит по-особенному мощно, высоко, надрывно. С эпически народным, образным звукорядом. Эхом откликаясь лучшим образцам социального жанра. Наполняя сердца светлым, человеческим сопереживанием.

Мотивы, сюжеты и события западной революции 48-го года, «тридцатилетия николаевского мороза», разгрома петрашевцев, Крымской войны («Таков удел твой Русь, святая, величье кровью покупать»); освободительной крестьянской борьбы накануне грабительской реформы; расцвета «Колокола», «Современника» и обновления «ветхого человека» — без экзальтированных декламаций, душевно и трезво успел отразить Никитин за всего лишь 10−12 недолгих творческих лет. (Плюс замечательная пейзажная лирика, конечно.)

Заслуженно считаясь представителем некрасовского направления, «физиогномии», как любил говорить Николай Алексеевич. Философом-гуманистом. Правда, «второго ряда» — слышится в некоторых высказываниях. Что нисколько не умаляет его «неслучайность» в русской языковой культуре: «Присутствие непостижимой силы таинственно скрывается во всём…».

Незадолго перед смертью он напишет, подводя итог своему максимализму и в творчестве, и нелёгкой жизни: «…Поймите, какое светлое будущее ожидает наше потомство, какая лежит перед нами широкая дорога! У меня дыхание захватывает от восторга, когда я об этом думаю!..» - Читавший Гёте и Шекспира в оригинале, русский, воронежский поэт Иван Саввич Никитин ответил потомкам на вечное нравственное «Быть или не быть?» определённо и твёрдо: «Быть».

Снимок в открытие статьи: поэт Иван Саввич Никитин (1824−1861 годы) / Репродукция Фотохроники ТАСС, 1966 год.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Алексей Кротов

Почетный строитель города Москвы, член Союза архитекторов России

Михаил Делягин

Директор Института проблем глобализации, экономист

Дмитрий Аграновский

Российский адвокат, политический деятель

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня