Культура

Им что-то сказал Заратустра

Виктория Шохина к 170-летию со дня рождения Фридриха Ницше

  
2560
Им что-то сказал Заратустра

В России Фридрих Вильгельм Ницше (15.10.1844 — 25.08.1900) появился в самом конце XIX века. И сразу был принят на ура — весь Серебряный век прошел под знаком Ницше. Большевики, будучи латентными ницшеанцами, яростно его критиковали, поэтому в СССР Ницше было мало. В наше время «несчастным немецким мыслителем» (так его удачно назвал Н.К. Михайловский) активно занимаются ницшеведы-профессионалы и упиваются ницшеведы-любители. Что до писателей, то в более или менее устойчивые отношения с ним вступили трое — Эдуард Лимонов, Владимир Сорокин и Виктор Пелевин.

Эдуард Лимонов: стать сверхчеловеком

Герой романа Лимонова «Последние дни Супермена» (1995) Генрих Петров выглядит смешно и нелепо: «седые волосы там и тут клоками, а одет подростком» — «в суперменовском свитере красная буква S на желтом фоне». Этот нелепый человек решил, что он — Супермен, «то есть Сверхчеловек в обоих — ницшеанском и комиксовом, а теперь, после фильмов „Супермен-1“ и „Супермен-2“, и популярном понимании» (про фильмы особенно трогательно). При этом последователем Ницше он себя не считает. «Понимание того, что я Супермен, пришло ко мне вовсе не через тяжеловесные и слишком пышные старомодные объяснения герра Ницше, но через практику моей жизни».

Чтобы стать Сверхчеловеком, Генрих Петров стал бандитом (26 ограблений, два убийства); иногда он почему-то называет себя советским шпионом. Он ходит с «береттой» и всегда сool — хладнокровен и невозмутим. Но есть в нём что-то неистребимо жалкое, как в Гумберте Гумберте, с которого он делает свою личную жизнь (роман с 14-летней девочкой).

Его программа — утрированное (до уровня комикса) ницшеанство: «Я одинок, я ненавижу толпу, я враждебен толпе, и в то же время я защитник биологической справедливости» «Право убить — такое же право человека, как право насытиться». И т.п.

Он восхищается преступниками: «Я утверждаю, что „преступник“ и есть самая интересная часть человечества, самая энергичная, как бы элита человечества». Точь-в-точь как Ницше, который

преступников романтизировал. «Тип преступника — это тип сильного человека при неблагоприятных условиях…» («Сумерки идолов, или Как философствуют молотом»).

Однако несмотря на преступления и на трагический финал — герой, зная, что неизлечимо болен, подставляется под пули полицейских (убив двоих из них), — Супермен воспринимается как маленький (ничтожный) человек, надевший ницшеанские котурны. Возможно, писатель это и имел в виду.

В книге «Священные монстры» (2004) Лимонов рассказывает о «культовых личностях», в которых «есть бешенство души, позволившее им дойти до логического конца своих судеб». Философу здесь посвящена главка «Ницше: отверженный». Особо отметим, что книга эта писалась в следственном изоляторе Лефортово.

Оценивая «Заратустру», Лимонов буквально вторит герою «Последних дней Супермена»: «Стиль выбран неудачно, текст выглядит анахронизмом, бородатой древностью, что снижает эффект книги». Но сама идея сверхчеловека ему, конечно, импонирует. «Самое сильное в Ницше — это понятие Сверхчеловека, переступившего через человеческое». Верующих в Ницше он высоко ценит и романтизирует - «это отборные люди». «Те, кому мир мал, тесен и отвратителен — приходят к Ницше».

Себя он (с лёгкой иронией) называет «Сверхчеловек из камеры № 24». И, мучая тело гимнастикой, признаёт: «Это все от Ницше, хотя как мне помнится, великий немецкий философ не сделал в своей жизни ни единого физического упражнения».

И наконец самое позитивное и героическое: «В стенах военной тюрьмы, в плену, я говорю жизни „да“, я с Ницше. Сегодня мой сокамерник Алексей сказал: „Я встану на колени только перед Богом“. А я и перед Богом не встану на колени. Таковы уроки Ницше».

В «Титанах» (2014) Ницше уже не отверженный, а посланник.

Фамилия его пишется здесь так: Ниетже (чтобы явственно проступало русское слово «нет», ведь Ницше — великий отрицатель). Приведя в начале главки портрет Ницше в исполнении Лу Саломе, Лимонов констатирует: «Это портрет слабого человека». Отношения Ницше с женщинами — хороший повод пошпынять философа. «Паника перед женщиной и желание женщины — это Ницше», — утверждает Лимонов с чувством превосходства. Он называет Ницше «тоскливым мастурбатором», «несчастным интеллигентом, скованным буржуазными заповедями», который не мог «просто завалить» Лу Саломе. И делает вполне фрейдистский вывод из мужской несостоятельности Ницше: «Его так прищемило отсутствием самки, что он был вынужден создать великие, мятежные произведения».

Наперекор тем фанам Ницше, которые изо всех сил стараются развести философа и Гитлера, Лимонов утверждает их нерушимую связь и преемственность: «Гитлер сыграл для Ницше ту же роль, что Ленин для Маркса. И дело тут […] в общем для этих двоих духе. Гитлер тоже считал что „падающего — подтолкни“».

У Лимонова свой Ницше - «классовый враг буржуазии», «пророк четвертого сословия», вроде Маркса, чуть ли не социалист. Конечно, он сильно пережимает — Ницше, как известно, не жаловал «сволочь социалистическую, апостолов чандалы, которые хоронят инстинкт, удовольствие, чувство удовлетворённости рабочего с его малым бытием, — которые делают его завистливым, учат его мести…» («Антихристианин»). Но выглядит это эффектно.

В рассказе «Служанка этих господ» (2014) Лимонов продолжает бодаться с Ницше. Герой-автор где-то на острове Капри попадает в загадочный и странный дом. Обитатели дома - Горький, его любовница баронесса, Ницше и Лу Саломе, в которую он был влюблён. Ницше и Горький похожи друг на друга, как близнецы, поэтому дамы их часто путают.

Все они — духи. Поэтому они не говорят, а воют. Они плачут («В особенности синьор Горки», — объясняет служанка, тоже мёртвая). Они не едят, не занимаются сексом… Но зато им снятся сны, которыми они расплачиваются со служанкой («Они платят мне очень хорошо — живыми ощущениями, потому я их и терплю…»)

Герой ведёт себя как герой. Он свергает Ницше с пьедестала: «…до появления господина Гитлера вы считались самым главным дьяволом-соблазнителем европейской культуры. […] Он преодолел вас. Вы знаете, что вы давно уже не тиран Ассирии мысли?» Ницше обижается и злится.

Потом герой строго осаживает Лу Саломе, которая пытается с ним заигрывать: «Что вы себе позволяете?!» Девушка, конечно, расстроена, но ведь и то сказать: хоть она и предмет поклонения и вожделения Ницше (а также Рильке и Фрейда), но всё-таки мёртвая…

А вот и приятный сюрприз: герой находит в книжном шкафу свои книжки «во французском переводе». И покидает эту обитель знаменитых духов в неплохом, кажется, настроении.

Ночью, во сне, к нему приходит суккуб — та самая служанка. Занавес целомудренно опускается. А вся история представляется не такой уж фантасмагорией, как могло показаться вначале. Был, был он там! И плачущего Горького видел, и Лу на место поставил, и Ницше попрессовал…

И совсем не удивительно, что в стихах Лимонова Ницше предстает в виде безобидного ракообразного в ряду других «священных монстров, включая его самого:

…И чёрный Ницше, из провала — крабом

И толстый Будда, вздутый баобабом,

И острый я — как шип цветов колючий

На Украине призраков летучих…

Такие мы. А вы какие?

Мы — неземные. Вы — земные.

Владимир Сорокин: о преодолевших

А вот Сорокин представляет Ницше в более грозном и поэтичном образе. У него есть картина, которая называется «Хребет саблезубого Ницше». Там только голова философа, воткнутая длинными звериными клыками в горный хребет. А кругом вершины, холодная синь неба, разрежённый и чистый воздух, и никого…

Новелла Сорокина «Настя» (2000) — самое антиницшеанское произведение в современной литературе. Это радикальный спор с Ницше, а может быть, даже вызов ему. Так сказать, перчатка, брошенная моралистом. «Вы уверены, что человек — это нечто, что должно преодолеть?» - как бы вопрошает моралист всех нас и Ницше.

«Вчера вечером приехал Лев Ильич, и после ужина я с ним и с рара сидела в большой беседке. Рара с ним опять спорил про Nietzsche, что надобно преодолеть в своей душе самого себя. Сегодня я должна это сделать. Хотя я и не читала Nietzsche», — пишет в дневнике Настя в день своего шестнадцатилетия. А в кабинете её отца бюст Ницше, много книг, секира и — «копия звездного неба на потолке», напоминающая о том, что всегда поражало Канта.

Скоро живую Настю сунут в печь, зажарят и подадут на стол. И вполне приличные люди — интеллигентные, образованные — будут есть «новоиспеченную гражданку» с большим удовольствием. «Торопитесь! Жаркое не едят холодным. — С удовольствием, — протянул тарелку отец Андрей. — Есть надо хорошо и много. — В хорошее время и в хорошем месте, — Мамут тоже протянул свою. — И с хорошими людьми!»

И это contra Ницше, который говорил так: «…общая радость, совместно пережитое удовольствие повышают последнее, дают отдельному человеку прочность, делают его добродушнее, отнимают недоверие и зависть: ибо человек чувствует себя хорошо и видит, что и другие так же себя чувствуют» («Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов»).

Совместное удовольствие от трапезы — от зажаренной Насти — сопровождается разговорами о высоком. «…Подставляя другую щеку, мы ничего не изменяем в мире. — А толкая падающего — изменяем? — забарабанил пальцами по столу Мамут. — Еще как изменяем! — Саблин поискал глазами соусник, взял; загустевший красный соус потек на мясо. — Освобождая мир от слабых, от нежизнеспособных, мы помогаем здоровой молодой поросли!»

И вот здесь самое главное — чудовищный контраст между правильностью слов Мамута, не соглашающегося с негуманным посылом Ницше, и его поведением: «- Мир не может состоять исключительно из сильных, полнокровных, — осторожно положив дымящуюся сигару на край гранитной пепельницы, Мамут отрезал кусочек мяса, сунул в рот, захрустел поджаристой корочкой».

И возникает вопрос: преодолели ли эти люди (да, люди!) в себе человеческое слишком человеческое с помощью Ницше? Или Ницше просто пришелся им кстати, а дело вообще-то не в Ницше? Или всё-таки в Ницше тоже? Ибо ответственность идеолога тоже существует (на Нюренбергском процессе была попытка привлечь Ницше к ответственности посмертно).

«Трилогия» Сорокина («Путь Бро», «Лёд», «23000») — еще один его подход к Ницше на опасное расстояние. Сюжет такой. Одному молодому человеку, соприкоснувшемуся со льдом, приходит озарение. Он понимает, что не такой, как все. И должен искать среди обычных людей таких же, как он, чтобы собрать Братство Света. Они должны быть светловолосыми, с голубыми глазами — такие белокурые бестии из Ницше, усвоенные нацистами.

Лёд здесь — некая таинственная субстанция, направляющая своих адептов и дающая им силу. Стоит вспомнить об образе льда у Ницше: «Тот, кто умеет дышать воздухом моих сочинений, знает, что это воздух высот, здоровый воздух.[…] Лед вблизи, чудовищное одиночество — но как безмятежно покоятся все вещи в свете дня! Как легко дышится! Сколь многое чувствуешь ниже себя!» («Ecce Homо»). А заодно — и о том, что Гитлер любил лёд и верил в то, что лёд ему помогает.

На протяжении всей трилогии Сорокин развивает метафору, заложенную в названии работы Ницше «Сумерки идолов, или Как философствуют молотом». Члены Братства простукивают людей, разбивая им грудную клетку ледяным молотом. Если сердце не отзывается, это пустышка, которую не жалко — «мясная машина», как они презрительно называют обычных людей.

Ницше говорил о таких сверхчеловеках очень красиво: «стрелы тоски по другому берегу». Братья и сёстры Света и тоскуют по другому берегу — по тому берегу, где они, достигнув числа 23 000, соединятся в едином Свете Изначальном. То есть совершат коллективное самоубийство — такова цель и цена красивой идеи, на которую они потратили жизнь.

Последний извив отношений Сорокина с Ницше — в «Теллурии» (2013). В главе XXII возле костра сидят два путника «с песьими головами» — философ и поэт. Философ упрекает поэта в желании есть падаль (тот оправдывается Бодлером), но сам варит в котле чью-то отрубленную голову… И мечтает: «А я стану новым Ницше, Ницше-2, возьму альпеншток и пойду в горы, выше, выше, выше, дабы встретить солнце нового тысячелетия. Тысячелетия Истины! Я скажу этому солнцу: «Свети для нас, светило нового смысла жизни!». Затем… возьму ручку со стальным пером,

обмакну ее в свою левую руку и своей кровью опишу нового, зооморфного Заратустру, которого так давно ждет духовно обнищавшее человечество".

Возжелавший спасти «духовно обнищавшее человечество «, пишущий кровью («Из всего написанного люблю я только то, что пишется своей кровью», — восклицает Заратустра) и при этом жадно пожирающий чью-то голову - таким у Сорокина предстаёт Ницше, пусть и зооморфный, с пёсьей головой.

Виктор Пелевин: весёлая наука

Пелевину видится Ницше не крабом или кем-то саблезубым, а в обычном человеческом обличии: вот мелькнула «фотография человека с чудовищными вьющимися усами и мрачным взглядом», и еще раз — «с исступленным взглядом».

Впервые Ницше появляется в рассказе «Хрустальный мир» (1991). Само его появление обусловлено временем действия — это 24 октября 1917 года. Последний извод Серебряного века, голоса которого еще отчетливо слышны. Два юнкера на лошадях охраняют на Шпалерной улице проход к Смольному. Они нюхают кокаин, колются эфедрином. Читают Блока. Ведут разговоры: «Сверхчеловек — вовсе не то, что думал Ницше. Природа сама еще этого не знает и делает тысячи попыток, в разных пропорциях смешивая мужественность и женственность — заметь, не просто мужское и женское…»

Разговоры пародийно подсвечиваются странными личностями, которые стремятся прорваться в Смольный. То это приличный, картавящий господин, то пожилая женщина в шляпе с густой вуалью, тоже картавящая, то рабочий с лимонадом, которого юнкера пропускают к Смольному — они страдают от ломки, и им уже всё равно. Все эти личности — один человек. Точнее, сверхчеловек - Владимир Ильич Ленин. Он попадёт в Смольный и возглавит Октябрьский переворот (который потом назовут Великой Октябрьской Социалистической революцией).

В «Желтой стреле» (1993) бег поезда по кругу («Андрей вспомнил цепочку следов на снегу за окном, которую год назад видел из окна ресторана…») - это реализованная идея вечного возвращения Ницше. «Всё идёт, всё возвращается; вечно вращается колесо бытия» («Так говорил Заратустра»).

В романе «Чапаев и Пустота» (1996) время как бы буксует на месте, и вечное возвращение оборачивается вечным невозвращением. Чему посвящено стихотворение под таким названием:

Принимая разные формы, появляясь, исчезая и меняя лица,

И пиля решетку уже лет, наверное, около семиста,

Из семнадцатой образцовой психиатрической больницы

Убегает сумасшедший по фамилии Пустота…

Пелевин встраивает Ницше в уголовный дискурс (куда тот, надо сказать, встраивается вполне). Но делает это, в отличие от Лимонова: в «Последних днях Супермена», веселясь. Так, Вовчик Малой, коммерческий директор дурдома, в котором лежит Пётр Пустота, носит кличку Ницшеанец и ездит (высший бандитский шик 90-х!) на «Мерседес-600» («этот бандит, может быть, десять человек убил, чтобы такую машину себе купить»). Учуяв в Ницше родственную душу, этот бандит организовал перевод книги философа на «нормальный язык», то есть на феню, «чтоб вся братва прочесть могла». Вывод, к которому приходит после чтения Колян (уголовная пехота) прост: чтобы тебе стало совсем хорошо — чтобы достичь «вечного кайфа», или нирваны, — надо грохнуть «внутреннего мента», то есть избавиться от угрызений совести. Ср. у Ницше: «Угрызения совести неприличны». («Сумерки идолов, или Как философствую молотом»).

Есть и другой путь. Наевшись грибков и запив их водкой, братки в свою нирвану — в вечный кайф — и попадают (правда, ненадолго). Точнее, пролезают через форточку, как образно выражается самый просвещенный из них Володин. Он объясняет, что то же было с Ницше — философ пытался пролезть в нирвану незаконным путём. Из-за чего сошел с ума и оказался в дурке. Тут, конечно, возникает вопрос: а жаждал ли Ницше нирваны? Хотя, возможно, автор имел в виду опиум, которым Ницше порой злоупотреблял.

В «Священной книге оборотня» (2004) появляется травестия сверхчеловека - сверхоборотень. О нём возвещает лисичка А-Хули. Выступая в роли Учителя, она — вполне в духе Ницше — разъясняет своим сестричкам, что это такое: «Сверхоборотень — то, чем может стать любой из нас в результате нравственного самоусовершенствования и максимального развития своих способностей».

Но вот путь к сверхоборотню в себе А-Хули (и Пелевин) пролагает уже не по Ницше — через милосердие, непричинение зла слабым, любовь и т. п. И таким образом соединяет Нише и Будду в противоестественном союзе. Понятно, что при Ницше само слово «милосердие» и произнести было бы стыдно. Он говорил так: «Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положение нашей любви к человеку. И им должно ещё помочь в этом» («Антихристианин»)

А-Хули учит о сверхоборотне и своего возлюбленного, генерал-лейтенанта ФСБ и волка-оборотня. Которого, строго говоря, и учить-то не надо, поскольку скоро он сам станет сверхоборотнем (и одновременно получит звание генерал-полковника). В пропедевтику для Александра добавляется Радужный Поток, о котором учил опять же Будда. Вроде бы в Радужном Потоке в финале исчезает и сама А-Хули. Но к Ницше это совсем никакого отношения уже не имеет: Пелевин, как всегда, отдал предпочтение Будде.

Стоит еще добавить, что Пелевин обогатил наш словарь такими bons mots, как «недосверхчеловеки» («Чапаев и Пустота») и «тюремное ницшеанство» («СКО»). Этим взаимоотношения Пелевина с Ницше пока исчерпываются.

На снимке в открытие статьи: немецкий философ Фридрих Ницше/ Фото: ТАСС

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Леонид Ивашов

Президент Академии геополитических проблем

Михаил Ремизов

Президент Института национальной стратегии

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня