Культура

Литература и Троцкий

Виктория Шохина к 135-летию со дня рождения «литератора-революционера»

  
2984
Литература и Троцкий

Большевистские вожди знали цену литературе и (с большим или меньшим успехом) в ней разбирались. Но даже на их фоне Лев Троцкий (07.11.1879 — 21.08. 1940) выделяется огромным количеством текстов на литературные темы. Он не был (вопреки мифу) более образован, чем остальные (всего лишь реальное училище в Николаеве). Но зато как никто любил выступать и любил писать. И то, и другое у него получалось.

До Октября

В юности Лева Бронштейн готовил себя к литературному поприщу — писал стихи, переводил басни Крылова на украинский, издавал рукописный журнал. Литературной критикой он занялся во время своей первой ссылки, куда был отправлен в 1899 году по делу Южно-русского рабочего союза (и откуда через два года бежал). Там, в Восточной Сибири, в селе Усть-Кут и в городе Верхоленске, он писал статьи для иркутской газеты «Восточное обозрение». «Я просиживал ночи, черкая свои рукописи вкривь и вкось, в поисках нужной мысли или недостающего слова. Я становился писателем», — будет вспоминать Троцкий в книге «Моя жизнь» (1930).

Его первая критическая работа «Кое-что о философии сверхчеловека» печатается в нескольких номерах «Восточного обозрения» в декабре 1900 года. Автору 21 год. Обострённое чувство социальной справедливости заставляет его трактовать ницшевских «сверхчеловеков» как группу, «хищнически живущую за счет общества», как «паразитенпролетариат высшего калибра». Но с некоторой даже бодростью: у него эти самые «сверхчеловеки», «освобожденные от всяких социальных и моральных обязательств, ведут жизнь, полную приключений, веселья и смеха»

Будучи марксистом-неофитом (сначала он был народником), он, конечно, несколько пережимает. Но в целом вполне аргументировано критикует позиции Ницше — отвращение к состраданию, «мораль господ» и «мораль рабов», отношение к слабым и лишним, противоречия, аристократическую спесь («„Переоценивая все ценности“, этот революционер в сфере морали относится очень почтительно к традициям привилегированных классов и гордится тем, что происходит — и то под большим сомнением — от графской фамилии Nietzky!»)

Троцкий вдохновенно пишет о романтизме Жуковского. Еще более вдохновенно — о Гоголе, который, начав с «Вечеров на хуторе», «этих безоблачных, чистых и светлых, как весеннее утро, созданий юного духа»; закончил «тяжелым и узким морализмом «Переписки с друзьями». И далее: «Но кто посмеет бросить ныне камень осуждения в великого мученика совести, который так страстно искал истины и ценой таких страданий покупал заблуждение…»

Его особая любовь и забота — Глеб Успенский, мрачный народник-разночинец с трагической судьбой. «Вся жизнь его, эта прекрасная подвижническая жизнь, которую можно шаг за шагом проследить по главам его сочинений, была одно искание, нервное, жадное, истерическое, никогда не находившее удовлетворения, никогда не знавшее передышки…»

Он даёт на удивление тонкий и (в основном) точный разбор рассказов Леонида Андреева. Называет его «„историографом души“ и притом души преимущественно в моменты острых кризисов, когда обычное становится чудесным, а чудесное выступает как обычное». Более того, произносит настоящий панегирик писателю: «Леонид Андреев, как и всякий истинный талант, владеет философским камнем алхимиков: к чему ни коснется этот писатель, он все превращает в чистейшее золото поэзии». (В своем призыве «S.O.S.» 1919 года Андреев назовет Троцкого «кровавым шутом»).

О тех, кто ему не нравится, говорит язвительно и едко. В пух и прах раздраконивает Мережковского. Смеётся над «возведенным в гении взбунтовавшимся семинарским любомудром Розановым», зацикленном на проблеме пола. Издевается над Бальмонтом, начиная статью о нём напечатанным задом наперёд, стихотворением («Царство тихих звуков, ты опять со мной…»). И доказывая таким образом необязательность и «сумятицу декадентской поэзии», которая, «как и все в человеческой жизни, имеет свой корень в общественных условиях».

Яростно разоблачает «кастовое самомнение» и мессианские претензии интеллигенции. И в качестве отрицательного примера приводит «Историю русской общественной мысли» Иванова-Разумника (он полагает интеллигенцию «главной пружиной исторического развития») и Мережковского (он «обещал даже, что русская интеллигенция, заручившись религиозным догматом, спасет все пять частей света от грядущего хамства»).

Он страстно спорит с Фёдором Сологубом. Тот, отвечая на газетную анкету о самоубийстве, высказался крайне негуманно: «Природа ненавидит слабость и естественным подбором (!) стремится создать жизнеспособный и стойкий организм. Поэтому нам нечего бояться самоубийств — они являются клапаном, дающим выход слабости». Ни «естественного подбора», ни «клапана» Троцкий категорически не приемлет. Но оговаривается: «Художник-Сологуб, к счастью, совсем иными глазами глядит на жизнь, чем Сологуб-комментатор».

Одной из главных мишеней Троцкого оказывается Корней Чуковский, «выразительнейший духовный фланер по верхушкам городской культуры», беспринципный, безответственный и безыдейный. «Никогда еще, решительно никогда на посту „ответственного“ критика не было человека в такой степени невежественного, как г. Чуковский. Он в такой мере теоретически невменяем, что даже в отдаленной степени не представляет себе границ своего невежества…». (Чуковский никогда не простит этого Троцкому.)

После Октября

«Литератор-революционер» — так Троцкий отвечал на вопрос о профессии в анкетах советского времени. Ему бы быть наркомом просвещения, но партия определила его на пост наркома по иностранным делам, затем — наркома по военным и морским делам. Тем не менее литературные разборы Троцкий не оставляет, и товарищи критикуют его за то, что он отдаёт много времени этому побочному занятию. Но занятие служит и партии.

Так, 2 июня 1922 в «Правде» появляется статья Троцкого под лихим названием «Диктатура, где твой хлыст?». Это отклик на книгу Юлия Айхенвальда «Поэты и поэтессы» — о только что умершем Блоке, о расстрелянном большевиками Гумилеве (автор сравнивает его судьбу с судьбой Андре Шенье, казненного в Великую Французскую революцию), об Ахматовой и Шагинян. Троцкий ругательски ругается, по-большевистски: «Это философский, эстетический, литературный, религиозный блюдолиз, то есть мразь и дрянь». И вывод: хлыстом диктатуры пролетариата «пора бы заставить Айхенвальдов убраться к черту, в тот лагерь содержанства, к которому они принадлежали по праву со всей своей эстетикой и со своей религией». Таким образом Троцкий придаёт гласности идею о депортации интеллигентов-контрреволюционеров, выдвинутую Лениным. Вскоре во время операции «Философский пароход» Айхенвальд и другие «Айхенвальды» действительно «уберутся «из России.

В 1923 году выходит книга Троцкого «Литература и революция» с посвящением «Христиану Георгиевичу Раковскому, борцу, человеку, другу» и с датой под ним — 14 августа 1923 года. Это вызов — Раковского только что сняли с поста председателя совнаркома Украины за выступление против национальной политики Сталина.

Литературу Троцкий рассматривает с позиций материалистической диалектики, для которой «искусство, под углом зрения объективного исторического процесса, всегда общественно-служебно, исторически-утилитарно». То есть вульгарно-социологически. Он выступает против мистицизма, пессимизма, скептицизма и «всех других видов духовной прострации». Но это не мешает точному анализу текстов. К тому же, ему не нравится Пролеткульт, и он не верит в пролетарскую литературу. Он верит в будущее внеклассовое общество («пролетарский режим — временный и переходный») и, соответственно, во внеклассовую литературу.

В романе Александра Проханова «Теплоход „Иосиф Бродский“» (2006) либеральная и масонская нечисть пытается воскресить Троцкого с его угрожающим России «генетическим проектом» («Ты вернись, товарищ Троцкий,/ В мир проклятый и уродский.»). Но строго говоря, Троцкого должен был бы воскрешать положительный герой «Теплохода» Василий Есаул. (Или сам Проханов.) По книге «Литература и революция» видно, как Троцкий, даром что еврей и большевик, искренне симпатизирует русскому национализму. Троцкий вообще не ощущает себя евреем. Когда он говорит, например: «Мы — бедная нация…», то имеет в виду не евреев, а великороссов.

Национализм Троцкий понимает по-революционному: «…национально то, что поднимает народ на более высокую хозяйственную и культурную ступень». Поэтому «варвар Петр был национальнее всего бородатого и разузоренного прошлого, что противостояло ему». И «Октябрьская революция глубоко национальна».

Троцкому импонируют сменовеховцы, которые «подошли… к советской власти через ворота патриотизма», импонирует национал-большевизм и близкие к нему писатели, их он называет «попутчиками» (с его подачи этот термин и остался в литературном обиходе).

Он активизирует слово «мужиковствующие». «Наше искусство — это интеллигент […]тяготеющий к мужику: стать мужиком не может, но может мужиковствовать». Но не вкладывает в это слово того уничижительного смысла, которым оно отзовётся у Маяковского в «Юбилейном» (1924, «Ну Есенин,/ мужиковствующих свора/.Смех!/ Коровою/ в перчатках лаечных…»).

«Попутчики», они же мужиковствующие — это Пильняк, Вс. Иванов, Есенин, Клюев… Литературное творчество «попутчиков» Троцкий определяет как своего рода «новое, советское народничество». Он покровительствует первому советскому «толстому» журналу «Красная новь», который печатает «попутчиков», и его редактору Александру Воронскому (за дружбу с Троцким и участие в Левой оппозиции его расстреляют в 1937-м).

Высоко оценивая прозу Бориса Пильняка («Пильняк — реалист и превосходный наблюдатель со свежим глазом и хорошим ухом»), Троцкий принципиально расходится с ним по вопросу национального. «По Пильняку, национальное было в XVII веке. Петр антинационален. Выходит, что национально только то, что представляет мертвый груз развития, от чего дух движения отлетел, что проработано и пропущено через себя национальным организмом в прошлые века. Выходит, что национальны только экскременты истории. А по-нашему наоборот»

Пильняку он противопоставляет другого «попутчика» — Блока, автора «Двенадцати» («Пальнем-ка пулей в святую Русь, в кондовую, в избяную, в толстозадую!»). Троцкий считает, что «разрыв с XVII веком, с избяной Русью, является для мистика Блока святым делом, даже условием примирения с Христом».

Как нечто положительное он отмечает и «сознательный поворот к „народному“ в литературе», вызванный революцией. «Высокое развитие городской частушки у Блока („Двенадцать“), народнопесенные мотивы (у Ахматовой и много манернее — у Цветаевой), прилив областничества (В. Иванов), довольно механическое вкрапливание частушки, обряда и пр. в текст повествования у Пильняка…»

Он критикует Есенина за неудачную (по его мнению) попытку «построить имажинистским методом крупное произведение» — поэму «Пугачев», в результате чего все персонажи поэмы получились имажинистами. Но верит в будущее поэта: «Если имажинизм, почти не бывший, весь вышел, то Есенин еще впереди».

И — отдаёт должное «формальной школе»: «Введенные в законные пределы методологические приемы формализма могут помочь выяснению художественно-психологических особенностей формы …» Он, конечно, формалистов критикует, но довольно мягко — за то, что те «не хотят мириться на вспомогательном служебно-техническом значении своих приемов». (Потом Троцкому поставят в вину легализацию формализма «как равноправного с марксизмом и дополняющего его выводы метода анализа».)

Уже после выхода «Литературы и революции» Троцкий со страниц «Правды» еще раз подтвердит своё отношение к «попутчикам», пусть и политически ограниченным, ненадёжным: «…если мы выкинем Пильняка с его „Голым годом“, серапионов с Всеволодом Ивановым, Тихоновым и Полонской, Маяковского, Есенина, — так что же, собственно, останется, кроме еще неоплаченных векселей на будущую пролетарскую литературу?»

В январе 1928 года Троцкого отправляют в Алма-Ату, а в феврале 1929-го депортируют в Турцию. Его вклад в литературу находит отражение в статье с весёлым названием «Меньшевизм в литературоведении» в Литературной энциклопедии (т. VII, 1934). Встречаются названия и еще веселее — например, «Троцкистская агентура в литературе».

В 1938 году Троцкий, уже живущий в Мексике, вступает в союз с сюрреалистами. Вряд ли ему так уж нравится «бунтующая богема», все эти «наплывы грёз и сновидений», дикие забавы и эскапады. Но он загнан в угол, и ему нужны сторонники. Манифест «За свободное революционное искусство!». (1938), написанный Троцким совместно с Андре Бретоном, обличает левую интеллигенцию Запада, «вставшую на колени перед советской бюрократией». Призывает к объединению — что совсем уж невероятно! — «представителей далеко расходящихся эстетических, философских и политических школ» и т. д. (по политическим соображениям Манифест опубликован за подписями Бретона и Диего Риверы). Троцкий пишет свою последнюю книгу — «Сталин», но успевает закончить только первый том. Ледоруб Меркадера ставит точку.

Снимок в открытие статьи: Лев Давидович Троцкий/ Фото: РИА Новости

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Федор Бирюков

Политик, общественный деятель

Олег Смирнов

Заслуженный пилот СССР

Андрей Песоцкий

Доцент кафедры экономики труда СПбГЭУ

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы мэра Москвы
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня