Культура

Леонид Агутин: «Я не могу без свинга»

Главный популяризатор латинской музыки на российской эстраде продюсирует молодых исполнителей, скрывает сложность за простотой и благодарит высшие силы за то, что в начале карьеры никто ему не помог

  
1192
Леонид Агутин: «Я не могу без свинга»

— Леонид, откуда у московского мальчика такая любовь к испанским ритмам, к латинской музыке, к синкопам?

— С синкопами либо рождаются, либо нет. Я поступил в джазовое училище «Москворечье» в 14 лет. Это было вечернее заведение, где можно было учиться, невзирая на школу, невзирая на институт. Я сразу почувствовал, что это мое! Как только начал играть свинг, сразу понял, что я в этом живу! Абсолютно! А джаз и босанова — два совершенно слитных понятия. Бразильская музыка имеет совершенно джазовый стиль, а уж из босановы вышли все остальные латинские жанры. Это тоже босанова, в разном темпе сыгранная.

— Вы уже много лет играете в этом стиле — не хочется сделать резкий поворот, сыграть, например, фанк?

— Я много чего делаю, но не все становится известным, что вполне нормально. Люди подписывают героя и кладут на полочку в своем сознании с определенной табличкой: «Хоп-хэй-ла-ла-лэй». Залезть потом в чужую голову очень тяжело. И потому, что на той полочке артисты бодаются, и потому, что слушатели не очень хотят тебя туда пускать. А я действительно делаю всякое: и фанк, и поп-рок, и кантри, и более сложные, развернутые вещи. Это половина моего творчества, и довольно популярная, но об этом никто не говорит. Никто не вдается в подробности. Песня «Хоп-хэй-ла-ла-лэй» — это, грубо говоря, какая-то Испания, хотя и очень европеизированная. Как японская кухня, которую мы едим, — такую в Токио не употребляют. А песни «Пароход», «На сиреневой Луне» — это, в принципе, кантри, североамериканская мажорная музыка. А «Парень чернокожий», «Голос высокой травы» — это регги…

— Вы были горды тем, что на вашем первом альбоме половина песен в мажоре. Почему это вызывает у вас такую гордость?

— Возьмите сто популярных русских песен и посмотрите — в скольких из них мажорная тональность? В шести. Причем моих. Больше нет! Да, в мажоре кто-то сочиняет, но как хохму, как юмор, как музыку для мультфильмов. Или же это что-то джазовое, что-то элитное. Серьезные же хиты, грубо говоря, «Русского радио» — только в миноре. Только! Поэтому моим огромным достижением являются «Аэропорты» — наполовину мажор, но, в принципе, изначально фа мажор. «На сиреневой Луне», «Время последних романтиков», все мои современные баллады — это всё мажор. А лирическая музыка в мажоре — это пласт, который почти никто не трогает, потому что боятся. Быстрые песни — «Парень чернокожий», «Пароход», «Всё только для тебя» — это всё мажорные тональности, которые являются для русской поп-музыки просто табу! Мы так устроены. Мы не воспринимаем мажор. Мы минорные люди. В английской, американской музыке в мажоре столько написано лирики, и даже очень грустной, но мы это почти никогда не используем, потому что нужна огромная смелость. Сделать хит в мажоре просто тяжело — реально!

- Многие говорят, что загадочная русская душа не воспринимает мажор, считает его поверхностным, а вот минор — совсем другое дело, там глубины и бездны. Как вы считаете, насколько продвинут российский слушатель?

— У нас образованных, продвинутых людей не меньше, чем во всем мире. Главное — что любит слушать основная аудитория, эти семьдесят процентов? На что ориентирован радиоформат и музыкальный рынок? Что является лубком, базой? Дело даже не в народной музыке. Нашей базой является ресторанная музыка — некая смесь блатной с хороводной — и бардовская песня, где меньше музыки, больше слов. Слова должны быть хорошие — тут русского человека не проведешь, а музыка должна быть простая, чтобы не мешала словам.

Что является базой американской музыки? Кантри. Она изначально по-другому устроена, в ней много blue-нот, гармонических замен и так далее. В Америке простого народа, который не понимает джаз, столько же, сколько у нас, но их база — кантри — музыкально более интересна и более сложна. К тому же она замешана с черной музыкой. В этой музыке очень много помесей — также, как испанская музыка замешана с арабской. Из смеси мугам с итальянской гитарной музыкой получилось фламенко. Это сложнейший гармонический стиль! Если взять фламенко в чистом виде, то у вас голова взорвется от сложности! Неподготовленному человеку слушать это просто невозможно! Так это базовая народная музыка — вот в чем прикол! Поэтому и в популярной музыке люди больше готовы к каким-то экспериментам. Им даже скучновато, когда мало изобретений, — а русскому человеку, наоборот, изобретения мешают жить, становится неприятно. Слушатели не понимают — им кажется, что их обманывают, умничают, издеваются над ними! И они возмущаются!

— Мне всегда казалось, что вы сложные вещи выдаете за простые, маскируете. А на самом деле — хотели бы играть музыку посложнее, как на диске с «Cosmopolitan Live» Al Di Meola?

— Это, конечно, так — я очень упрощаю изначальную идею, делаю ее более попсовой. Я считаю, что подавляющее большинство людей не виновато в том, что музыка не является их деятельностью, и они просто не воспринимают сложный ритм и множество звуков. Я не знаю устройство холодильника — он просто должен морозить продукты. Почему он, зараза, греет, а потому холодит, я не знаю — это факт, и все! Так и в музыке. Несколько моих довольно образованных друзей говорили: «Я не знаю, где конкретно звучат барабаны, бас. Для меня есть „больше музыки — меньше музыки“, а что там конкретно играют, я вообще не разбираюсь». От музыки люди должны получать удовольствие, как от спектакля, цель которого — развлекать, но при этом не быть глупым, сделанным для идиотов. Идея должна быть красиво завернута. Поэтому я иногда упрощаю. Мне дай волю, так у меня в ровном размере две или четыре четверти вообще песен не осталось бы — я бы их все сместил в пять четвертей или шесть восьмых…

— Вы говорили, что вам не удается стать по-настоящему народным артистом. Почему?

— Не то что не удается — это невозможно! Я и не пытаюсь, все равно не получится. Потому что (поет): «Давай за жизнь, давай, брат, до конца!..» Это Коля. Мой большой друг, я его очень люблю, он отличный мужик. Я не смеюсь над этим — это просто другое искусство: такое настоящее народное искусство. Это очень по-нашему — ровная, не синкопированная музыка. А я не могу без свинга! Я тогда не нужен! Ровно петь умеют другие люди — я же нужен вот для этого! И то, что делаю я, не сделает никто! Я занимаю свое поле, на своем месте нахожусь. Но с моего места стать по-настоящему народным — как Филипп Киркоров в поп-музыке или Николай Расторгуев в эстрадной — это просто невозможно. И не нужно!

— Как вы сочетаете в своем творчестве, условно говоря, то, что для тела, и то, что для души?

— Если вы для души почитаете Набокова, а для тела посмотрите порнографию, тогда это очень сильно разделено. Но, в принципе, чем эти два понятия ближе, тем искусство выше и интереснее. Чем равнозначней эти начала в произведении, тем лучше. Если мы получаем и удовольствие, и пищу для ума, тогда это идеальное искусство — и в литературе, и в кино, и в театре, и в музыке. Поэтому я очень уважаю поп-музыку, с удовольствием ей занимаюсь, ведь для меня Стинг, Simply Red, Jamiroquai — это все поп-музыканты. Это современная, взрослая, интеллектуальная поп-музыка, но — поп-музыка. В ней сочетаются интересные движения, отчего ты качаешься, и интересные аккорды, поставленные в правильное место, отчего душа твоя иногда начинает парить. Ты получаешь удовольствие всеми чакрами сразу. Так что это для меня даже не компромисс, а правильная смесь.

— Перед началом фестиваля «Новая волна» в Юрмале вы говорили, что конкурс нужно перенести в Сочи, потому что российским артистам запретили въезд в Латвию. Вы считаете, что артисты вне политики?

— Я много об этом писал в Фейсбуке — что артисты вне политики и так далее… Конечно — в политике, конечно — артистов слушают люди. Просто артисты даже если и виноваты в чем-то, то в последнюю очередь. И я считаю, что глупо быть маленькой, ничего не решающей в Евросоюзе страной и запрещать исполнителям въезд. Эти артисты ездят в Швейцарию, Германию — и эти страны совсем не против. А какая-то Латвия, видите ли, решила всем показать! Это до сих пор противостояние с тем же Советским Союзом. В свое время СССР вместе с Германией дербанили эту территорию наглым образом, и это было решение двух диктаторов — мы-то здесь при чем? Маленькие страны — заложники ситуации. Они все равно будут с кем-то — либо с Россией, либо с Западом, но все равно они под кем-то будут, они все равно кому-то будут «платить дань». Хотя они при этом говорят, что хотят быть независимыми. Вы не независимые: теперь вот вы показываете Западу, какие вы молодцы — не пустили нехороших людей! Ну не смешите меня! Другое дело, что время накатывает волнами. Сейчас такая волна, такая нехорошая ситуация, в которую замешаны буквально все. И они, и мы — здесь нет одного виноватого. На этой волне будут случаться всякие глупости и переборы с обеих сторон. Мы не пустили Вячеслава Вакарчука, что было делать категорически неправильно. Говорят, что он стоит на сцене и кричит «Слава Украине!». Ну, а вы бы что делали на его месте?.. Он национальный герой страны! Он поет на украинском! Он на украинском стал знаменитым в других странах! Он их лучший артист! И что, по-вашему, лучший артист должен на Украине делать? Так что это был перебор. Такого нельзя допускать. И тут же наш министр культуры говорит по телевизору: «Наших артистов не пустили в Польшу! Как же так, культуру недопустимо…» Но ты же сам не пустил украинского артиста в Россию! Это всё будет сейчас, этот кошмар будет продолжаться какое-то время… Дай бог, чтобы он не вылился в страшную мировую катастрофу. У меня сейчас волосы дыбом, потому что все это очень похоже на 14-й год прошлого века, на начало Первой мировой войны. Зеркальные сцены! Просто категорически похоже! Все это привело потом к революции, к краху. И — дерьмо на сто лет! Сейчас только немножко стали голову поднимать…

— Проект «Голос» показал, что вы отличный продюсер. Не думаете пойти по этой стезе?

— Думаю, конечно. Уже придумал. Если бы не было программы «Голос», может быть, эта мысль не пришла бы в голову. Вернее, она приходила, но не так уверенно. А тут уже, если в шутку говорить, столько наработал — не выбрасывать же! Пока работаю с девушками, потому что девушке не обязательно быть автором. Хорошая певица, желательно музыкально образованная, конечно, со своим представлением о музыке и своей позицией, вполне нормально себя ощущает, когда ей мужчины пишут музыку, слова, аранжируют, организовывают какие-то вещи для нее. Для женщины это нормально. Парни, не пишущие себе сами, творчески меня не сильно интересуют. А пишущие себе сами в продюсерах не нуждаются — они нуждаются в хороших директорах. Им нужен, грубо говоря, нормальный кошелек, а также соратник, которого бы он уважал. Как у меня был замечательный продюсер Олег Некрасов: он не писал мне музыку, не делал аранжировку, но он был как друг, как человек со вкусом, с которым можно всегда посоветоваться.

— Кого сейчас продюсируете?

— Я работаю с Элиной Чага. В программе «Голос» она у меня до четвертьфинала доходила в группе, но для поп-музыки она, пожалуй, была в моем коллективе приспособлена лучше всех. У нее правильный возраст сейчас — 21 год, у нее любые вокальные возможности, четыре октавы диапазон, она музыкально образованный человек. Я попробовал ее вначале просто в студии как бэк-вокалистку и сразу услышал, что у голосовой певицы есть субтон — то есть она умеет петь тихо, что очень важно. Мало кто из голосовых певиц это умеет. Громко — это само собой, иначе бы она не попала в программу «Голос». И ритмично, и попсово, и нежно, и громко, и как угодно — с любой задачей справляется, вообще с любой! Интересная, необычная внешность у нее. И по-человечески она приятная, очень воспитанная — спасибо ее родителям. Работается быстро и легко, мы почти записали пластинку — уже девять вещей.

— Ваш творческий и семейный союз с Анжеликой Варум длится уже более пятнадцати лет. Это редкость для шоу бизнеса. Как вам удается друг другу не надоесть?

— Бог его знает, сам не понимаю! Семнадцать лет мы вместе, и настолько друг другу необходимы, что врозь просто не можем! Если представить, что ее нет рядом, — сразу пустота, черная дыра передо мной. Я моментально теряю какое-то направление в жизни, если даже просто себе это представляю. В жизни мы, конечно, расставались. На три дня. Дольше не получалось, потому что как будто тебе отрубают руки-ноги. Поэтому какие-то вещи прощаешь. Всякое бывает: определенные мелочи начинают раздражать, иногда лезем в поле друг друга… Я могу задержаться где-то с друзьями — ее это жутко злит. Или она слишком начинает командовать — мы ее «начальством» дразним в семье. Каждый кого-то может чем-то задевать — но все равно надо искать компромиссы. Если бы мы могли — наверное, мы бы уже разбежались. Но нет воздуха без этого человека, и всё! Шансов нет — живем вместе.

— Вы сравнительно быстро достигли популярности. Что чувствуешь, когда твоя заветная мечта исполняется?

— Резко и бесповоротно я захотел заниматься музыкой в двадцать лет. А популярность пришла в 94-м, то есть мне понадобилось шесть лет. Это не так быстро, честно сказать…

— Но и не так долго

— Да. Скажем, не было судьбы Григория Лепса или Стаса Михайлова, которые к популярности пришли в возрасте, мягко говоря, зрелом. Но и не было такого, что в восемнадцать лет мальчишка стал резко популярным. Я, слава богу, пришел к этому осмысленно. У меня было очень много обломов, которые в итоге сильно помогли. К счастью, у меня не было некоего продюсера, который бы мной «занялся», увидел бы во мне «перспективу» и стал бы продвигать песни, которые на фиг никому не нужны. Он бы любой ценой меня продвигал, а я так бы и остался без развития и свалился бы через год-два в бездну. А так как я был один, я все время пел не то, не то, не то — и на своем опыте понимал, что это не нужно, и это не нужно, и это не нужно! Пока не случилось «то» — и без всякой помощи. Я просто к этому пришел, потому что можно было только материалом убедить людей! К тому же мне постоянно твердили: пою я плохо, я никакой не певец. Я не плохой автор, но то, что я делаю, — это сложно, здесь никто этого не поймет… И вот этот «Босоногий мальчик» тогда… Я еще даже петь не начал — мы просто сыграли гитары, я сделал какие-то первые три шага в аранжировке и вдруг понял, что только что, через четыре года попыток, я в первый раз как будто вышел на сцену, осознавая, что я делаю. Мне самому это интересно: это не компромисс, мне не стыдно, я не пытаюсь сделать что-то, чтобы заработать денег. Я делаю конкретно сейчас нечто жутко интересное для самого себя и что-то очень праведное! И у меня у самого побежали мурашки. Я понял, что в первый раз за все это время я, человек с двумя высшими образованиями, театральный режиссер, закончивший джазовое училище по классу фортепиано, не думал: «А дай-ка я сделаю что-нибудь такое, что может понравиться народу!» Мне реально это нравится, я хочу с этим выйти, я хочу снять ботинки, выбежать на эту сцену, спеть про этого босоного мальчика совершенно искренне! И вот только тогда чего-то получилось. А почему? Потому что — слава богу! — когда я был не прав, никто мне не помо

Еще на эту тему читайте в журнале и на сайте ECLECTIC:

Дыхание Левиафана

От «мыла» — к искусству

Кшиштоф Занусси. Три Встречи для одного портрета

Фото: Юрий Богомаз

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Вадим Кумин

Политический деятель, кандидат экономических наук

Игорь Рябов

Руководитель экспертной группы «Крымский проект», политолог

Михаил Делягин

Директор Института проблем глобализации, экономист

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы мэра Москвы
Выборы мэра Москвы
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня