Культура

Теплый шевиот его коленей

Игорь Бондарь-Терещенко о книге Владимира Симонова

  
353
Обложка книги Владимира Симонова "Караван "Каренин"
Обложка книги Владимира Симонова «Караван «Каренин»

…Водной стихии в этой книге повестей и рассказов хватает с избытком, ведь автор и его проза родом из города, так сказать, на Неве, и уже в предисловии «монах спросил: «Скажите, а верно, что Ихтиандр нырнул на самое дно морское?»

Сам автор книги ныряет глубоко, хотя и в воду питерского канала «цвета больничного чая». Снаружи у него по-прежнему «моросило с утра», «лениво накрапывал теплый дождь», «за окном в темноте шуршал дождь», «дождь не переставал», «дождь разошелся не на шутку». И кого же в результате мы обнаруживаем в его сетях? Признаться, так же, как «недалеко протекала река, и дно канавы влажно поблескивало, отражая праздничные фонарики и гирлянды», проза самого Симонова, особо не отвлекаясь на звук однофамильца, напоминает черт знает какие прелести стиля. Здесь и Кузмин, и Белый, и прочие декаденты, особенно в повести «Борис в Кяхте». Особенно, когда «она долго болела, лежала, опять болела и опять лежала и вот теперь, покачиваясь и взмахивая руками, в реденьком свете утра, шла, стараясь попадать в глубокие следы, протоптанные Белянчиковым, но не попадая в них»

А так, конечно, фирменный стиль Симонова — это вневременная территория памяти о барском прошлом, описанная с коммунальных позиций несчастного интеллигента «из бывших». Причем, неважно — советских, или не очень. Главное, внутренняя память, движущаяся по «злоумышленно переведенным стрелкам» - как у другого метра питерской школы, Павла Крусанова, в «Другом ветре» — о тех местах, где герой в этой жизни никогда не бывал, но точно помнит, какого цвета там обои на стенах.

А ведь почему так, знаете? Неужели в новых временах для литературы не осталось фактов, и все бросились вспоминать вкус детсадовского печенья и звук лопающейся резинки от трусов? Ремонт воды, убежавшей вместе с корабликами в канализацию памяти, конечно, благое дело, но не в современной же словесности, когда им занимаются молодые, казалось бы, люди. Речь, естественно, не о Симонове, он знает ответ, хоть как раз ему простительно, и сам Ленинград-Петербург исторически всегда способствовал детским страхам в колыбели Революции, но почему другие-то? «Господи, да ведь я просто перестал отбрасывать прошлое», — ужасается герой «Каравана…» Ну, то есть, расслабился и дал овладеть собой воспоминаниям, смешав прошлое на барском пляже с утренней сдачей стеклотары.

Понятно, что в дальнейшем книга Владимира Симонова полна этого самого непротивления злу «памяти», застящему все «новое» в жизни и литературе. «Что оставалось ему делать, как не продолжать путь, точно все это его не касается, оставив на произвол судьбы несчастных пресмыкающихся и гадов?» — подсказывает маршрут Добужинский в одном из эпиграфов к этой необычной книги. Да и может ли быть иначе, когда «так светил фонарь, что казалось — снова зима», «когда заносит на поминки человека, которого никогда не знал, и всегда почему-то напиваешься вдвое», «когда с грохотом полетел стол, чашки, все метнулись, прилипли к стенам», а «он огляделся — как на необитаемом острове».

Но даже если в этой прозе появляется женщина, то черный пес Петербург все равно обнюхивает ее с подозрением, да и поделом. Злые они тут, злые и неблагодарные, им карамельного зайца еще во времена Крусанова приносили, а они местных героев отправляют в изгнание, на сундук. «Как всегда, все решила Нинка, якобы вычитавшая в каком-то медицинском журнале, что это полезно. — Иначе будешь как восточная женщина. — А какие они, восточные женщины? — задумчиво спросил Роман. — Такие же, как восточные мужчины, — отрезала Нинка».

И поэтому, честно говоря, иногда кажется, что это под таким серьезным псевдонимом пишет Николай Кононов, опять-таки, когда «застегивая рубашку, он оправдывался, но чувствовал себя все более и более неуверенно, и доктор, замечая это, сердился все больше». Или когда «он опять замахнулся, но тут, медленно так, отделился от шкафа Касьян, как танцор, и каким-то хитрым манером стал заламывать руки, и вот он уже сопел, елозил по теплому шевиоту его коленей и ширинки». Да нет, ерунда, конечно, «и все же один раз сердце у меня екнуло из-за сущей, в общем-то, ерунды: «А вдруг я не узнаю Романа?»

И еще вот этот вечный вселенский надрыв — ну, если чаю не дают, будем водку пить! У Симонова, правда, немного иначе, но все равно через ЖЭК небесная канцелярия работает. «Сначала пили чай, потом вдруг Касьян сорвался варить лапшу, но не рассчитал — бухнул целую пачку, и теперь она стыла перед ним с воткнутой вилкой». Да разве это важно, скажете, если журавли улетели? Или вот баба Нюра, «сложив руки на коленях, помолчала и наконец сказала со вздохом, негромко, но отчетливо выговаривая слова: — Мы дружно жили… И братья приезжали, и мать на моих руках умерла. А еще раньше с хлебом ели, как в фильме «Горько!»

И поэтому правильно — Гоголь с «легионом элегантных пишущих мужчин, шумевших перьями», Чехов и жена Соня, которая «увеличивает однообразие моей жизни», стоят в таких случаях во главе угла подобной прозы и заодно над душой автора. Ну, еще бывает Вольтер. Или Каренин, который не караван, а вообще-то человек, не ставший пароходом.


Владимир Симонов. Караван «Каренин». — СПб.: Лимбус Пресс, 2015. — 384 с.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Вадим Трухачёв

Политолог

Сергей Удальцов

Российский политический деятель

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня