Культура

«У русской поэзии — свой собственный путь»

Интервью к 70-летию поэта Владимира Алейникова

  
585
Владимир Алейников
Владимир Алейников (Фото: wikimedia)

28 января исполняется 70 лет поэту и одному из основателей литературного объединения СМОГ («Смелость, Мысль, Образ, Глубина») Владимиру Алейникову. С юбиляром побеседовали Виталий Штемпель и Михаил Горевич.

В.Ш.: Уважаемый Владимир Дмитриевич! Дорогой Владимир! Вы стоите на пороге 70-летия. Ваша творческая судьба необычна даже по меркам советского времени. Поэт редкого дарования, Вы так и не стали «родным» для сильных мира сего. Но, кажется, Вы к этому никогда и не стремились. Вы — Творец. Творец замечательный. Несколько перефразирую Гёте: Вы не нуждаетесь в темах, возвышающих Вас, Вы создаёте свой собственный поэтический мир. И всё-таки, обращаясь к образам, Вами же созданными: «Сверчок невидимый с кифарою наивной! /Дождёшься ли мелодии взаимной»… Дождались ли Вы её? Чувствуете ли Вы удовлетворение от пройденного Вами пути?

В.А.: Моя творческая судьба сложилась именно так, а не иным образом, потому что, видимо, так было суждено. Пришлось через многое пройти, выдержать бессчётные испытания на прочность, чтобы выстоял и закалился дух, чтобы речь окрепла и обрела все необходимые ей свойства, чтобы противостоять злу и различать ясный свет добра и выстраданной правды впереди. И различные мерки, да и времена, — это вовсе не оковы и не тяготы для речи. Осознание своего дара и необходимость сохранить его в любых обстоятельствах, стержневое мышление, интуиция, независимость, умение работать, несмотря на всевозможные жизненные сложности, умение быть самим собою, постоянное вслушивание в музыку Вселенной, понимание — с детства и на протяжении всей жизни — единства всего сущего, животворная энергия русской речи, которая действительно наше всё, — вот что всегда было важным и драгоценным для меня, помогало восставать из бед, выручало и неизменно спасало. Поэт неизмеримо сильнее пресловутых «сильных мира сего» — и никакого «родства» с ними быть у него не может. Я действительно создал свой мир — и продолжаю расширять его, укреплять, защищать и совершенствовать. Дождался ли я понимания от современников?

От немалого, пусть и не огромного числа их, — дождался. Нынче и простое человеческое внимания дорого. Понимание — более высокая и серьёзная категория. Для этого необходимы слух на слово, желание понять и осмыслить написанное мною, войти в мой мир и быть в нём дома, нужна большая работа на одних волнах и частотах со мною — так я обычно говорю. Не каждому это дано. И всё-таки и новые любознательные открыватели моего творчества, число которых всё возрастает, и давние мои сторонники, ещё со времён самиздата, в котором в былую эпоху долго существовали мои тексты, поскольку на родине меня тогда не печатали, — есть. Положение моё ныне, в немалых моих летах и при озадачивающем пишущую публику, критиков и литературоведов наличии всего, что сделано мною в русской словесности, то есть свидетельстве огромной, многолетней литературной работы, таково: налицо и безусловное признание моих заслуг, любовь читателей, понимание, исходящее от лучших людей России и других стран, от серьёзных ценителей поэзии, разного возраста, и молодых, и убелённых сединами, верных моих приверженцев, — и, словно в противовес этому, исходящее от некоторых малоприятных функционеров сознательное, целенаправленное их замалчивание. Современная литературная тусовка десятилетиями старается меня не замечать, упорно делает вид, что меня нет. Возможно — от собственного бессилия и меркантильных действий, заменивших им творчество. Эти деятели живут интересами некоего литературного процесса, которого не было и нет, потому что литературу создают одиночки. Андрей Платонов не случайно сказал: «Без меня Россия неполная». Вот и без меня русская литература неполная. К нарочитому равнодушию ко мне со стороны всевозможных граждан, «рулящих», как им кажется, литературой, я давно привык. Их не переделаешь. Хотя и таких иногда «прорывает» — и я выслушиваю тогда их пламенные признания в любви к моим писаниям. Впрочем, они быстро забывают об этом и предпочитают существовать так, как им удобно, как они привыкли. Поэтому, когда появляются новые люди, понимающие то, что я пишу в течение более чем полувека, — это радость для меня. Так что число воителей и хранителей духа возрастает. Мой путь — только мой, и ничей другой.

Чувствую ли я удовлетворение от того, что пройдено, что создано? Признаюсь, что требования к самому себе у меня с каждым годом только возрастают. И планку я поднимаю всё выше. И замыслы мои — максималистские. Ведь ещё очень многое надо мне сделать. Издано — внушительное количество книг стихов и прозы. В издательстве «Рипол классик» в нынешнем 2015 году вышло в свет моё восьмитомное Собрание сочинений, далеко не полное, хотя все тома большого объёма и в общем-то дают представление о моей поэзии и прозе, — и я благодарен «Риполу» за этот издательский подвиг. Но половина моих текстов так доселе и не издана. И немало текстов находятся в работе. Посему — чувствовать удовлетворение рановато. На литературных фестивалях, где приходится мне изредка бывать, я ощущаю себя, как мой учитель Иоганн Себастьян Бах среди музицирующих дилетантов-современников. Более того — нередко среди этих что-то пишущих и норовящих незамедлительно обнародовать написанное ими, буквально из кожи вон лезущих для этого завсегдатаев литфестивалей и напоминающих диковатых десантников, непрерывно множащихся отрядов рвущихся к действиям и мнимым завоеваниям свежеиспечённых пиитов с распечатанными текстами и книжками в руках, с жадным желанием публиковаться во что бы то ни стало и получать всевозможные блага и поощрения в их воспалённых головах, я ощущаю себя инопланетянином, случайно попавшим на мероприятие, которое так и хочется назвать сборищем нечестивых. Настоящих поэтов так мало! Но зато мнящих себя таковыми, имитирующих поэзию, — чудовищное количество. Прав был Мандельштам, давно предсказавший появление в Отечестве «армии поэтов». И я стараюсь как можно скорее снова уединиться, быть наедине со своими трудами. Покуда я жив, творческая моя работа будет продолжаться.

М.Г.: Дорогой Володя — уж разрешите мне так вас называть, как и заведено в нашей долгой и большой переписке. У меня вот какой вопрос — какова роль мистики, таинственного, непознанного в искусстве, в поэзии и прозе в частности. Не есть ли это главное — подсознание, работа генных структур? Не приходят ли строки из «словарей» наших глубин, неподвластных нам? А еще, полагаю, читателям были бы интересны случаи, когда мистическое определяло вашу жизнь? Я знаю — вам вопрос интересен, вы гениальный поэт Единого мира, и все ваше творчество пронизано ощущением общности сущего.

В.А.: В настоящем искусстве, в настоящей поэзии и прозе — всегда есть тайна. Настоящий художник — прекрасно знает об этой тайне, о том, что она существует в самой сердцевине речи, откуда исходят все творческие импульсы, откуда протянуты в действительность незримые нити, связующие речь с нашей жизнью, многообразной и далеко не простой, с явью, которая всем нам дарована вместе с рождением и окружает нас на протяжении всех отпущенных нам лет, но которую непрерывно приходится осмысливать и постигать, потому что и в ней тоже есть тайна, с душами, сердцами и мыслями людей, — художнику ведомо, что тайна не статична, что она в близком родстве с жизненно необходимыми энергиями, что она по-своему развивается, движется во времени и пространстве, да и в любых измерениях и мирах, вместе с речью, живёт — вопреки всему негативному, потому что она изначально позитивна, является важнейшим компонентом творчества, частью самого дара, основой выживаемости и свидетельством долговечности речи. Присутствие тайны — всегда ощутимо во всём настоящем, что есть в искусстве, в поэзии и прозе. Даже, казалось бы, невыразимое — и то нередко находит выражение в слове. Почему? Трудно объяснить. Да и не надо, пожалуй, ничего никому объяснять. Произведения — говорят сами за себя. Русская поэзия — издревле мистична. Это вовсе не мистика западного толка, но — именно русская, светлая, не изобилующая лабиринтами логических построений, не утомительная, не чуждая нам, не пугающая, не запутавшаяся в самой себе, но изумительно просветлённая, доходчивая, родная, дышащая глубоко и свободно, жизнелюбивая, мудрая, щедрая, корнями уходящая в ведическую древность, на отечественной почве произросшая. Мистично «Слово о полку Игореве». Мистичны народные сказки, песни, предания. Мистична музыка народная, идущая из глубины тысячелетий, народные танцы, хороводы, эти волшебные и одновременно такие понятные, человечные, небывалой красоты и творческой мощи, близкие сердцу и целительные для души, содержащие и традиционную основу, и совершенно естественную импровизацию, народные распевы, совершенно поразительный, с несомненной магией, строй пения, — всё это давало возможность людям входить в особые состояния, ощущать взаимосвязь всего живого, получать жизненные силы от земли, от всей природы. Мистична вся наша история. Мистична русская речь — эта уникальная, непрерывно трансформирующаяся, несокрушимая, светоносная материя. Покуда жива наша речь, жива и Земля. Что было в начале? В начале было слово. Так что поэт я мистический. И — вот что наиболее важное и что следует помнить — я ведический поэт. Это — мироощущение. Это — в генах, в прапамяти, в том, чем я жив. И всё этим сказано. Я человек древнейшей нашей традиции. Сознательное — даёт возможность быть независимым и отзывчивым человеком, отличать свет от тьмы, иметь должное представление о добре и зле, вести себя в жизни по возможности достойно, по-своему, самостоятельно, мыслить, чтить предков, заниматься своим делом, тем, к которому призван, а таковым для меня и является творчество. Подсознание — словно кровь, пульсирующая в наших жилах. Его значение неоспоримо. Без него художнику невозможно работать. Чутьё и наитие — помогают ориентироваться в процессе творческой работы. И речь, с её могучим течением, с её вселенским звучанием, с её вроде бы фантастическим, но, тем не менее, совершенно реальным веществом, наподобие плазмы, там, внутри, в глубине, речь, бесконечная, всевластная, созидательная, призывает к труду, нередко и к подвигу, даёт силы для творчества, окрыляет, вдохновляет, ведёт поэта за собой. Интуитивное не заменишь ничем рассудочным. Стихи не производят на токарном станке. Стихи создают. Как это происходит? Снова — тайна. Обычно я слышу исходящий свыше некий камертонный звук, за которым начинается и крепнет полифоническое звучание, потом различаю свет — и вижу внутренним зрением будущее произведение, всю структуру его, словно пчелиные соты, — и тогда начинаю записывать.

Речь — подчеркну это снова — озаряет мой путь, ведёт меня за собой. Многое в своих стихах говорил я наперёд — и это сбывалось. Было над чем поразмыслить. С годами я стал осторожнее с этим. Но ведь озарения, прозрения — возникают независимо от меня, сами собою. Мой мир — не только для меня одного, он и для людей создан. В нём, несмотря на все пережитые и возможные бури, светло. Знаю, что стихи мои помогают людям жить. Для читателей — нужен и важен верный угол зрения, и ещё, как говорил Хлебников, «угол своей ладьи и звезды», «угол сердца ко мне». Понять меня — можно. Войти в мой мир — можно. Сказано было: «как в воде лицо к лицу, так сердце человека — к человеку». Да, такое вхождение — работа. И тоже — творческий труд. Хорошо, что и в затянувшийся период «как бы времени» не перевелись читатели на Руси. Да и в других странах. Они есть — и, значит, есть к кому обратиться, есть с кем говорить.

В.Ш.: Владимир, простите! Значит ли сказанное Вами, что у русской поэзии свой особый путь, отличный от пути, по которому идёт западная поэзия? Если да — не ведёт ли это к её самоизоляции? Или же это как раз напротив — проявление её суверенности?

В.А.: Безусловно, у русской поэзии — свой собственный, особый путь, который разительно отличается — а иначе и быть не могло — от того пути, по которому движется западная поэзия. Всё дело — в речи, в её особенностях и возможностях. Русский язык — древнейшая основа, почва, на которой произрастали и формировались многие другие языки, зачастую искусственные. Русская речь легко усваивает и преобразовывает любые иноязычные вторжения, ничего при этом не теряя. Она всегда сохранна, миролюбива, отважна, добра. Так и с русской поэзией. Несмотря на некоторое, казалось бы, воздействие на неё поэзии западной, она всегда остаётся самой собою, неизменно одерживает победу и снова упрямо выходит на свой путь. Сбить её с этого пути невозможно. Что привнёс в неё Запад? Верлибры, что ли? То, что легко выразить и прозой? Обезличивание структуры стиха? Монотонность вместо полифонии? Разрушение вместо созидания? То-то и оно-то, как говорят в народе. В русской народной поэзии уже давным-давно были все компоненты всех прежних и новейших западных течений, в разумных дозах, со всегдашним чувством меры и врождённым чутьём на подлинность сказанного и написанного. Такого поэта, как Хлебников, на Западе нельзя себе представить. Он весь — дитя русской речи. Таких поэтов, как Державин, Тютчев, Боратынский, Некрасов, Анненский, Гумилёв, Заболоцкий, Цветаева, на Западе быть не могло. Их поэзия взошла на русской почве. Я уж не говорю о Пушкине и Лермонтове.

Отечественная традиция уже содержит в себе любого рода авангард, который может произрасти из неё. Но и этот авангард — будет именно русским. Примеры? Введенский, Хармс, Кручёных. С западной поэзией можно как-то по-хорошему ладить. Можно даже признавать её существование — в нынешние времена. Рембо, Верлен, Аполлинер, Киплинг, Паунд, Лорка, Рильке — это явления давние. У них — была гармония, были свободное и долгое дыхание, воображение, точность слов и деталей, значимость обобщений, незаёмность, прорыв куда-то в неведомое, небывалый дотоле полёт, но при этом и развитое чувство меры, осознание речи, как родной стихии, в которой существуют их стихи, были открытия, озарения. Нынче в западной поэзии всё по-другому. Что-то нарушилось. Многое — напрочь ушло. Поскольку всё в мире взаимосвязано, то, видимо, это печальный результат всего, что происходит на планете нашей уже немало десятилетий. Пусть западная поэзия будет такой, какова она есть. Следует помнить, что всегда возможны метафорфозы, а вместе с ними и возникновение желанной новизны. Здесь надо заметить, что мы знаем западную поэзию в основном в русских переводах. Чем лучше поэт, переводящий чьи-то стихи, тем лучше и переводы. У нас есть первоклассные переводчики. Так что западная поэзия мирно сосуществует с поэзией русской, а нередко, в виде удачных переводов, и становится её достоянием.

М.Г.: Согласитесь ли Вы и Владимир? Поэзия интернациональна и она же национальна. Одно не существует без другого. В поэзии Алейникова и скифское начало, и европейское в большой мере. Хотелось бы узнать у вас, автора и «Путешествий памяти Рембо», и «Хорала», и обращения к Вермееру, и многого другого, и автора первоклассных переводов, — как сплетаются языки? Понятно — русская поэзия это оркестр, которым дирижирует русский язык, а далее… Как появляется полифония стиха? Не выступают ли по жесту дирижера то инструменты немецкого звучания, то английского, то еще какого-то? и… «нам внятно всё»…

В.А.: Поэтическая материя едина. Для всех землян. Поэзию, наверное, можно с некоторой натяжкой считать интернациональной. Скорее, это просто очередное весомое свидетельство о том, что поэзия — есть, жива. Но без национального, без всех этих тонкостей, сложностей, граней, возможностей, особенностей речи, настоящей поэзии быть не может. Всё дело в соединительной ткани, присутствующей в речи, магическим образом соединяющей меж собою слова. В каждом языке есть собственная такая ткань. Особенно важна она в русской речи. Олеша мучился над каждой фразой, потому что он мыслил по-польски. А Катаеву это было от рождения дано, поэтому и возникла его замечательная поздняя проза, лучшее, что было создано в прозе в советское послевоенное время. Врождённым это было у Бунина. И у Андрея Платонова. И у Булгакова. Первична — русская речь. И санскрит, и все европейские языки — возникли позже, потом. Кто я? Скиф? Азиат? Или европеец? Все эти понятия уживаются во мне. Я просто русский человек. И живу я, как и все мои предки, на своей земле. Как сплетаются языки? Не насильно, не по приказу. Скорее по наитию. Поскольку везде — взаимосвязь. Я не переводил западную поэзию, не пришлось. Переводил я поэзию народов СССР. В основном, по подстрочникам. Но всегда вслушивался в звучание национальной речи. Для меня перевод — это, как в музыке, переложение с инструмента на другой инструмент. Необходимо, чтобы переведённое стихотворение, по существу — написанное мною заново, существовало в стихии русской речи. Я переводил дух, а не букву. Поэтому в переводческой моей работе было немало удач. То национальное, что удавалось мне сохранить, — было выражено по-русски. Ведь читают переведённые тексты — на русском языке. Так хорошие переводы становятся достоянием русской поэзии. Полифония стиха содержится в самой нашей речи.

Когда-то Игорь Ворошилов сказал, что я — человек Гармонии. Он был прав. Каждому времени — свои песни, так я считаю — и знаю, что говорю. Поэтому каждый период моего творчества — это новое, непрерывное, с расширяющимся, вместе с обретённым опытом, пониманием и постоянным развитием полифонии и гармонии, движение вперёд, вглубь и ввысь.

Продолжение следует.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Олег Смирнов

Заслуженный пилот СССР

Сергей Обухов

Доктор политических наук, секретарь ЦК КПРФ

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
10 лет Свободной Прессе
Игорь Шишкин
Игорь Шишкин

Желаю «Свободной прессе», в первую очередь, быть действительно свободной и показать, что свободная пресса — это прекрасно. Что под свободой слова подразумевается не русофобия, а отстаивание интересов народа и государства. Чем «Свободная пресса» и занимается. И за что мы ее любим!

Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня