Культура

«Поэт — всегда наедине со своим творчеством»

Продолжение интервью к 70-летию поэта Владимира Алейникова

  
270
Владимир Алейников
Владимир Алейников (Фото: v-aleynikov.ru)

28 января исполнилось 70 лет поэту и одному из основателей литературного объединения СМОГ («Смелость, Мысль, Образ, Глубина») Владимиру Алейникову. С юбиляром побеседовали Виталий Штемпель и Михаил Горевич.

Первая часть интервью по ссылке.

В.Ш.: Владимир, мой следующий вопрос в чем-то смыкается с «мистическим» вопросом Михаила. Я — об одиночестве, как необходимом элементе бытия поэта, как факторе творчества. Возможен ли воообще поэт «без одиночества»? Где, на Ваш взгляд, оно кончается и начинается изоляция, порой самоизоляция, которая неизбежно ведёт в творчестве к самоповторам?

В.А: Поэт — всегда наедине со своим творчеством. Он пишет, создаёт нечто своё, такое, чего раньше не было. Назвать это состояние одиночеством? Но, когда стихотворение уже написано, возможен диалог автора со своим текстом, пусть и несколько странный для других, и такая беседа с тем, что рождено, что уже существует, живёт своей жизнью, реальна и оправдана. Совсем иное — одиночество бытийное. Такое, когда ты не постоянно на виду, а в стороне или вдали от всех. Решиться на такое одиночество, и особенно длительное, иногда и многолетнее, может далеко не каждый. Но оно — в моём случае — не просто полезно, а необходимо для творчества. Поэт всегда одинок. В любой ситуации. В любых, даже распрекрасных, условиях. И, тем более, в условиях сложных. В шестидесятых годах прошлого века, когда жизнь моя была трудной, и в семидесятых, когда я семь с половиной лет бездомничал, скитался по стране, вёл вынужденную богемную жизнь, я работал даже при непредставимых для нынешних литераторов обстоятельствах. И при малейшей возможности уезжал на родину, в Кривой Рог, и там, в родительском доме, где я вырос и столько всего написал, месяцами, бывало, жил уединённо и сосредоточенно работал.

Человек я домашний. И неприхотливый. Мне давно уже немногое нужно. Есть простейшая возможность работать — стол, да пусть хоть краешек стола, рукописи, книги, — я и рад. Вот и в Коктебеле я уже четверть века живу вдали от суеты и работаю. Не скажу, что такое сознательное отъединение от людей даётся легко. Но если ты верен своему призванию и, по существу, совершаешь свой литературный подвиг, то одиночество — благо, честь ему и хвала. Есть нынче публичные литераторы, которым без непрерывного общения свет не мил. Наше незабываемое общение, существовавшее в отечественном андеграунде и поддерживавшее всех нас, неофициальных поэтов, прозаиков, художников, осталось в прошлом. Ведь стольких моих друзей и знакомых уже нет! И теперь моё общение — избирательное. Но оно — золотое. Мы были отдельной планетой в русской культуре. И теперь я — почти один остался, из всей нашей героической братии. И долг мой — сказать о былом так, как я один могу сказать. Да и некому больше это сделать. Вот и пишу свою прозу о том, что знаю, что пережил. Пишу и стихи. В моём одиночестве внешний мир вроде бы сузился, но зато внутренний мир постоянно расширяется. Творчество — панацея от всякой всячины и единственное спасение. Так что об изоляции и самоизоляции рассуждать и гадать нет смысла. Самоповторов у меня быть не может, потому что писания мои — в движении, в развитии. Связь с людьми — есть. Ну а возраст — стараюсь его не замечать. Душа молода и крылата. И это — главное.

М.Г.: Продолжая вопрос Виталия. Сейчас вы многим представляетесь смотрителем маяка, погруженным в труды, и, бывает, припоминающим личные обиды, несправедливости… но ведь вас окружало множество людей и каких! Перечислить имена — всё равно, что переписать Энциклопедию современного искусства. Поэты — практически все, кто на слуху. Хорошие поэты. И те, которые получили с излишком… да им имя легион. И прозаики, такие, как Довлатов, Венедикт Ерофеев, их много. И художники — Зверев, Яковлев, Ворошилов… И общение со вдовами ушедших Грина и Волошина. И Наталья Горбаневская, и Наталья Светлова, ставшая Солженицыной — вы так тепло о них пишете в замечательной прозе… Но очень хотелось бы подробнее узнать о том, что не произошло, не случилось. С кем не удалось встретиться? И ещё одно — о ваших отношениях с женщинами, я-то знаю насколько вы рыцарь и не любитель открывать завесы, но так устроены читатели, им интересно… Кем они были для Владимира Алейникова?

В.А.: Смотритель маяка, погружённый в труды? Это меня впечатлило. Надеюсь, свет моего маяка помогает людям найти верный путь посреди своих жизненных и творческих странствий. Что же касается личных обид и несправедливости — то у кого из нас их не было? Ни на кого я не обижаюсь. Зачем? Что это изменит? Мария Николаевна Изергина, великая женщина, жившая в Коктебеле, с которой я более тридцати лет дружил, говорила: «Обижаются только горничные да приживалки». Были, конечно, люди, приносившие мне страдания, делавшие разные гадости, предававшие меня, их предостаточно. И сейчас подобные, мутировавшие в горниле «как бы времени», есть. Ну и что? Моя защита и моё оружие — речь. И я могу написать так, что мало не покажется. Но я ни с кем не свожу счёты. Речь ведёт меня. И если человек, о котором я пишу, нехороший, то он таким в моей прозе и получается, а если человек хороший, благородный, светлый — он получается именно таким. В минувшие времена окружали меня действительно интересные, яркие, творческие люди. Со многими из них я дружил — или приятельствовал — или был знаком.

А можно сказать — припоминаю ваши слова — что это они были со мною знакомы. Это герои моей прозы поэта, кочующие из книги в книгу. Никогда я не стремился с кем-нибудь целенаправленно, сознательно познакомиться. Всё, как и всегда у меня, получалось как-то само собою. С Ахматовой — мог бы я познакомиться. И с Паустовским, и с Катаевым. Но — стеснялся. С детства это у меня есть — чтобы не подумали, будто я навязываюсь. Только поэтому некоторых достойных старших современников я не знал. Зато — хорошо знал их творчество. И этого было вполне достаточно для меня. О женщинах в моей жизни — я не стану говорить. Это — личное. Полагаю, сами вы всё понимаете. Здесь не нужны — пусть читателям это интересно, по причине их любопытства, — никакие поражающие воображение признания, и тем более — запоздалые, с этаким грустным вздохом, с молодецким, несмотря на возраст, задорным прищуром, — знай, мол, наших! — изобильные откровения. Достаточно почитать мои стихи, чтобы уяснить, кем были и есть для меня женщины в моей трудной, но, пожалуй, единственно возможной для меня, со всеми её драмами, трагедиями, радостями, обретениями, земной жизни и в моей судьбе.

В.Ш.: Владимир, обойти в нашем разговоре легендарный СМОГ, идея создания которого принадлежала Вам, мы просто не можем. В силу исключительности поэтического дарования Вы были центральной его фигурой, его лидером. Без Вас, по-моему убеждению, он немыслим. СМОГ — часть Вашей человеческой и литературной судьбы. Он дал Вам немало. Но и явился причиной многих лишений, протянувшихся на годы вперёд. Чего всё-таки Вы связываете с ним больше: положительного или отрицательного?

Вот и Михаил готов уже задать Вам свой вопрос на эту, простите, «скользкую» тему.

М.Г.: Вопрос трудный. О Леониде Губанове. Знаете, Владимир, со временем я пришел к самому простому — хороший человек или дурной? Мне безразлично какие там развеликие стихи, да пусть и правда хорошие. Мне важно — автор человек хороший, светлый или нет? Как у Диккенса — такие люди и такие. Что сказать о Губанове?

В.А.: СМОГ — часть моей молодости, прежде всего. И, разумеется, часть моей человеческой и литературной судьбы. Именно часть. И только. В период СМОГа был я совершенно самостоятелен и независим от своих соратников, точно так же, как и сейчас независим от нынешних пишущих людей. Был всегда самим собою. Когда осенью 1964 года стал я жить в Москве, у меня уже было написано, в мой ранний, криворожский период, внушительное количество стихов и прозы, и моя литературная учёба завершилась. Я постоянно писал новые вещи — и, как свидетельствуют знатоки, писал всё лучше. Конкурентов среди смогистов, да и среди множества тогдашних официальных и неофициальных поэтов, у меня не было. Говорят: ранее развитие. Видимо, так. Был я сложившимся поэтом и прекрасно это осознавал, как и мои читатели и слушатели. СМОГ возник благодаря моей идее объединения некоторых одарённых молодых поэтов, для необходимого и полезного в молодости творческого общения. Именно творчество было для меня главным.

Губанов придумал слово — СМОГ — и на этот огонь слетелись неисчислимые стаи не только что-то своё пишущих, но и жаждущих действий, ждущих необычных событий псевдогероев и смутьянов, психов и богемных шалопаев, каких-то вовсе уж тёмных, политиканствующих разновозрастных субъектов, — и смиряться с этим я не желал. Хаос был мне всегда чужд и противен. Зато Губанов, с его повадками хулиганистого заводилы, чувствовал себя в этом роении, как сыр в масле. Эта неразборчивость в отношениях с людьми, безалаберность, падкость на похвалы и лесть всякой шушеры, по пьяной лавочке, дурное атаманство, самомнение, отсутствие необходимого самоограничения, утрата творческого развития, да и немало прочего, сплошной клубок противоречий, какой-то беспросветный негатив, проще говоря, — и сыграли в дальнейшем пагубную и коварную роль в его судьбе.

В СМОГе было несколько способных людей, со временем ставших сформировавшимися поэтами и прозаиками. С ними было мне более-менее интересно общаться. Но в течение буквально нескольких месяцев я весь этот наш противоречивый СМОГ перерос — и вышел на совсем иные просторы, жизненные и творческие. Не случайно Рейн давно говорил, что СМОГ — это некий довесок ко мне, что я всегда был сам по себе. О СМОГе написал я в своих книгах прозы. Повторяться — не вижу смысла. Желающие могут найти эти книги и прочитать их. О Губанове — скажу так. Был он очень талантлив. Как он поступил со своим талантом — говорят его стихи. Ещё полвека назад я понял, что губановские стихи особенно нравятся психически неуравновешенным людям, а с годами часто убеждался в этом. И ныне среди губановских поклонников предостаточно психопатов. Наверное, сама хаотическая структура изредка сверкающих яркими фрагментами и строками, но одновременно и неряшливых, нервичных, с культивируемой сумасшедшинкой, взвинченных, по сути своей импровизационных текстов притягивает их к себе, как магнит.

Издать надо всё губановское наследие — без редактуры, так, как было это написано. Пусть с этим разбираются литературоведы. В жизни Губанов был натуральным монстром. И при этом — обладал огромным обаянием, из-за которого люди прощали ему все его выходки и безобразия. Когда я писал о нём, то старался по возможности высветлить его образ. Может быть, в чём-то и переборщил. Но хотелось ведь сказать о друге молодости хорошие слова. И меня, нынешнего седого человека, можно понять. Ну а СМОГ — хотя и считалось, что содружество наше ещё в шестидесятые годы прошлого века разгромлено — выжил и продолжал существовать — в творчестве его участников. Существует он и теперь. Победила в итоге моя первоначальная установка — на творчество.

М.Г.: Владимир, тем и вопросов более чем достаточно. Хотелось подробно проговорить о вашей живописи, графике… О прозе, такой мощной — это, видимо, потребует отдельного разговора. Я кратко бы коснулся прозы — всем советую ее читать, многие и многие страницы так ярки и выпуклы, что навсегда остаются в памяти. Меня мало чем удивишь в «романном деле», но иногда я просто рот раскрывал от удивления!.. Кстати, Вы часто именуете свою прозу поэтической (равно в живописи у вас «Изопоэзия»). Здесь я не со всем согласен — проза у вас поэтична в той же мере, как и всякая первоклассная проза. Иди ее, правда, сыщи… Другое дело, что ваш голос уникален и творческая энергия выбирает себе должную форму. Так что прекрасная проза, без дополнений. Проза большого Мастера. Кто ваши учителя, какие книги? И еще одно — видите ли вы интересное в нынешней поэзии и прозе? Только не называйте меня, сочтут за использование беседы в личных целях (смеется).

В.А.: Моё рисование столь же естественно и необходимо для меня, как и стихи, проза, музыка. Я рисую с детства, всю жизнь. Давно уже выработался мой художественный язык. Работы мои — узнаваемы, а это главное. Сколько за это время сделал я работ — живописи и графики — сам не знаю. Никогда их не подсчитывал. Но их — более чем за полвека — очень много, десятки тысяч. Разбросаны они по различным коллекциям в разных странах. В семидесятых, в период моих скитаний, большое количество моих работ было утрачено. В былую эпоху выставки у меня бывали в основном квартирными. В новом столетии выставки стали официальными. Немало работ находится в некоторых музеях. В нынешнем году в издательстве «Рипол классик» вышел мой представительный каталог, по существу — альбом, который называется «Изопоэзия». Прозу я пишу со школьных лет, параллельно со стихами. Довольно рано в ней проявились и мой стиль, и некоторые её особенности. Часть моей прозы — как и стихи, и картинки — в прежние годы тоже утрачена.

А некоторые ранние вещи чудом сохранились. Около двадцати лет я работаю над большой серией книг о былой эпохе и людях этой эпохи. Её общее название — «Отзывчивая среда». Чаадаев говорил: «Слово звучит лишь в отзывчивой среде». Такая среда у нас — была. Каждая книга серии имеет своё собственное название. Мои книги — это мой личный эпос. И это не только история нашего отечественного андеграунда, но и всё, что для меня важно и дорого в жизни, что вело меня по моему пути, что давало мне силы для выживания в сложных условиях и для творчества. Литературоведы затрудняются с определением жанра моей прозы, называют её поэмами, романами и даже былинами.

Моя проза — это проза поэта. Свободная, ассоциативная, ритмическая, полифоничная. Она, как и всё, что я делаю, тоже узнаваема, разительно отличается от прозаической продукции, написанной другими людьми. Мою поэзию и мою прозу я не разделяю. Они взаимосвязаны. Для меня интересен сам процесс писания, важна сама речь. Потом я могу отложить написанное в сторону и забыть о нём. И до сих пор я нередко нахожу тексты, написанные мною когда-то, сколько-то лет и даже десятилетий назад, и сам изумляюсь: надо же! — ведь это я написал! Поэтому множество моих вещей так доселе и не издано. По редакциям, со свеженаписанным произведением в руках, никогда я не ходил. Возможности издаваться на родине слишком долго у меня просто не было — и меня тогда вполне устраивала известность в самиздате.

Существовала у нас в советскую эпоху этика: никуда не ходить, ничего никогда ни о чём не просить. Эти установки работают и сейчас. Все мои издания — случайны, всё образовалось как-то сами собою. Какие были у меня учителя? Какие книги на меня подействовали? Пожалуй, всё лучшее, что есть в мировой литературе, и особенно — в русской литературе. Книги ведь приходят к человеку сами, в нужное время и в нужных обстоятельствах. Интуитивно я всегда чувствовал, какие именно книги наиболее важны для меня. В нынешней поэзии и прозе интересного для меня совсем немного. Но это хорошо написанные вещи достойных, светлых людей.

В.Ш.: Духовное пространство Вашей поэзии огромно. В ней Вы уходите в глубину родных корней, в то же время, — в ней — обращения к культурному наследию многих народов и стран. Язык для Вас свят. Вы никогда не опускаетесь до его вульгаризации, не стремитесь таким образом «понравиться» среднестатистическому читателю. Для того чтобы Вас прочитать, проникнуть в суть Ваших стихотворений, нужно стремиться подняться до уровня их автора. Что не так просто. Творчество для Вас, как я понимаю, — это религия. Хранившая Вас в самые трудные времена. Более двух десятилетий Вы были как бы изъяты из литературной жизни страны, но оставались собой, «душу в хаосе упрямо сберегая», продолжали писать — удивительные по красоте и глубине содержания стихи. Многое из написанного Вами, в том числе и в эти «запретные» времена, навсегда останется в русской поэзии.

Может быть просто «да», или «нет»,. или оставьте вопрос без ответа: красота спасёт мир?

В.А.: Творчество для меня не религия, а вера. Незыблемая, с детских лет и доселе, вера в силу, свет, правоту русской речи. Это — навсегда. Красота спасёт мир, потому что она — неотъемлемая часть созидательной светлой энергии и для Вселенной жизненно необходима. Надо жить и работать, сохранять нашу речь, создавать собственные, как призывал к этому Хлебников, дневники духа, быть всегда самими собою, находиться на своём пути, быть верными своему призванию, в любых условиях оставаться людьми, помнить, что творчество — спасение и свет. Всему этому — быть. С Богом!

М.Г.: Большое спасибо Владимиру Алейникову за превосходную беседу или интервью, как угодно. Я уверен, что плотность языка и уровень мышления подвигнут многих на чтение стихотворений и прозы, внимания к живописи и графике лучшего, на мой взгляд, современного поэта. Повторюсь — гениального поэта. У других читателей может быть свое мнение, но надо ровным счетом ничего не смыслить в стихах, чтобы не отнести В. Алейникова к самым большим величинам отечественной литературы. Те же, кто пренебрегает талантом этого Мастера… мне жалко их.

Когда я говорю о гениальности Владимира Алейникова, я говорю о вполне определенной вещи. Пять лет тому назад я вел вечер поэта при значительном стечении публики. И одно соображение заставило меня отбросить приготовленную юбилейную речь и сказать о том, что Гений всегда соотносился с некоторым местом, городом. Когда же поэта можно именовать гениальным? Когда его творческая энергия волей, талантом и любовью к труду умеет создать мир, новую реальность в которой и обитает его Гений. Эта реальность располагается в пространстве-времени и связана со всем сущим.

В «Триптихе» о поэзии Владимира Алейникова я писал: «Искусство существует, строя свое особое пространство — в нем иное время, иная протяженность. „Изогнутые линии культурного поля“ способны поставить рядом, на одной улочке, дом Гомера, жилище Алкея или приют бездомного Данте. Бах или Моцарт будут играть им, точно бродячие музыканты… И по той же улочке, задумавшись, может пройти мальчик из Кривого Рога, и, через мгновения, проколов „горный хребет лазером строк“, оказаться возле нас». Я с удовольствием повторяю эти слова юбиляру. И последнее. Кто-то, кажется Е. Рейн, сказал о том, что В. Алейников не только великий поэт, но и великий друг. Это правда и я это знаю по себе. В трудную минуты вы всегда приходите на помощь, Владимир. Это неоценимо. Здоровья вам и многих славных дел, долгого еще творческого пути!

В.Ш.: Здоровья Вам, Владимир, неиссякаемой творческой энергии, новых прекрасных творений! Спасибо Вам — за это интервью. За то, что Вы есть.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Дмитрий Аграновский

Российский адвокат, политический деятель

Комментарии
Новости партнеров
В эфире СП-ТВ
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня