«Не допусти, чтоб жизнь твоя текла / по руслу старому…»

Елена Константинова к 95-летию со дня рождения Ирины Бушман

  
1069
«Не допусти, чтоб жизнь твоя текла / по руслу старому…»
Фото: Сергей Фадеичев/ТАСС

…В Царском Селе осень. По Александровскому саду не спеша идет дама с девочкой. Неожиданно дернув дочь за рукав, сказала: «Посмотри на скамейку — на ней сидит Ахматова». Анна Андреевна перебирала пестрые кленовые листья… Встреча с Ахматовой стала для девочки незабываемой.

Та девочка — в будущем поэт, литературовед, переводчик Ирина Бушман, урожденная Сидорова-Евсеева.

Она родилась в Риге в 1921-м, в год смерти Александра Блока. Но вслед за ним могла бы повторить: «Мы — дети страшных лет России — / Забыть не в силах ничего».

Ее детство связано с Царским Селом. «Тогда это место еще продолжало оставаться духовным оазисом. Там жило очень много высококультурных, интеллигентных людей — возможно, даже больше, чем в царское время. Многие бежали туда в надежде найти тихий уголок, где можно было бы переждать те страшные дни…

У нас часто устраивались домашние концерты, бывали настоящие артисты, много молодых музыкально одаренных людей. Я очень любила музыку, брала уроки игры на рояле, но предпочитала слушать других, понимая свое несовершенство в этом искусстве.

Но мое детство кончилось очень рано — вместе со смертью дедушки в 1928 году. Мне было семь лет. Офицер царской армии, дедушка, убежденный монархист, продолжал оставаться командиром после Февральской революции. Но отказался служить в армии после Октябрьского переворота. Его дважды водили на расстрел — чудом остался жив. Мы были с ним большие друзья. И его неожиданная смерть— мне, ребенку, не говорили, что дедушка умирает, — стала сильным душевным потрясением. В то время у меня случился первый конфликт с Богом. Помог мой духовный отец Александр. Внимательно выслушав упреки, батюшка сказал: «Не забывай, что Бог — не только милостив, но и мудр. Он не только Всеблагой, но и Всеведущий. Через короткое время ты поблагодаришь Господа за то, что Он взял дедушку к Себе».

Долго ждать не пришлось. Начались преследования, аресты близких, друзей…"

Это отрывок из интервью Ирины Бушман в августе 1991 года на I Международном конгрессе соотечественников в Москве, на который собрались те, для кого путь на родину, казалось, навсегда закрыт: потомки первой волны эмиграции, еще здравствующие из второй… Они же неожиданно — первые дни работы конгресса совпали с августовским путчем — стали свидетелями еще одного поистине исторического события. Поднятый 22 августа над Белым домом на Краснопресненской набережной триколор вновь стал государственным флагом России.

…Она из поколения второй волны эмиграции, которая, как и первая, послереволюционная, покидала родину, спасаясь от советской власти. Только на этот раз — в годы Великой Отечественной…

«В сентябре 1941 года в Царское Село пришли немцы, и мы оказались на оккупированной территории. Вскоре оставаться там стало невозможно. Город умирал от голода. Кроме того, хотя никто из нас не верил в победу немцев над Россией, все прекрасно понимали, что будет с нами, когда Царское Село снова станет частью родины. Это были сталинские времена, и никаких иллюзий ни у кого не было. В начале 1942 года мы выехали из России.

Эмиграция началась для нас с полной несвободы. Более полугода мы жили за колючей проволокой, в разных лагерях, по которым нас, почти как пленных, перегоняли немцы. Страшное было время, но молодость выдерживает всё".

…Их называли «ди-пи» (от англ. displaced person — перемещенное лицо).

Вторая самая трагичная — читаем в антологии поэзии русского зарубежья «Мы жили тогда на планете другой…», составленной Евгением Витковским, — из волн русской эмиграции: «…и первая, и третья боролись в основном за визы и за право более или менее легального выезда, вторая волна вся без исключения боролась не за визы, а за жизнь…» Если многие поэты первой волны уходили «в изгнание уже с изрядным литературным именем», то у «поэтов второй волны положение совсем иное». Не считая редких «крох», «никакого литературного багажа вторая волна за собою в эмиграцию не принесла». «Часто и по сей день не удается установить не только подлинную биографию поэта второй волны — но даже подлинную фамилию его».

Преодолевая превратности судьбы, Ирина Бушман сохранила то, что ей было отпущено Cвыше, — свой поэтический голос, свой дар. Российский поэт за рубежом, держала ту «планку», что поднята ее великими предшественниками. Евгений Витковский называет ее крупнейшим поэтом современной эмиграции.

Слово для нее — от Слова, что вечно. И потому не связано с шумом признания. Из стихотворения «Черновик»:

Каждый миг — двойная вечность —

тщетное исканье

с л о в а…

Слава?

Нет!

СЛОВО в славе не нуждалось

в Первый День Творенья.

За окошком нищий хаос

просит воплощенья

в Слово.

Только — не застывать («Умей творить! <…> / Не допусти, чтоб жизнь твоя текла / По руслу старому, лишь повторяя снова»). Важно — развитие души. Путь. И словно порукой тому — завет старшего друга, поэта первой волны эмиграции Василия Сумбатова, посвятившего ей стихи с символичным названием — «Страннице». Вот последние строки:

Певцам задачи нет трудней —

Как быть самим собой,

Не поддаваться злобе дней,

Хранить светильник свой.

Тебе в безрадостные дни

Дар песен вверил Бог, —

Так в песнях ревностно храни

Тоску по небу и гони

Тоску земных дорог.

Вообще, тема дороги, пути — одна из основных в поэзии Бушман. Например:

Но я тебя люблю за то, что ты дорога,

Что можно по тебе уйти, идти, прийти…

Уйти? Но я ушла из прошлого давно,

От памяти ж о нем мне не уйти вовеки;

Она переплывет со мной моря и реки,

И не тебе ее остановить дано.

Прийти?.. Куда? К кому? Где ждет меня камин,

Чтоб, странница, могла свои согреть я ноги?

Я по тебе приду к другой большой дороге,

Найду лишь новый путь, иль, может, не один…

Не в силах увести меня и привести,

Ты помогла часы мне скоротать немного,

И я тебя люблю за то, что бы дорога,

Что можно по тебе идти, идти, идти…

Свое изгнанничество ощущала как личную драму. Глубинное неподдельное чувство родины и России, печаль и тоска о Царском Селе, Петербурге прорываются в стихах. Страстно и неустанно:

То зримо, то почти неощутимо,

Чугунным росчерком иль ширью площадей,

Сквозь толщу Лондона, сквозь наслоенья Рима

Он возникает в памяти моей.

О город мой! <…>

О город мой, рожденный стать миражем, —

Жилище Муз и дорогих теней…

Еще отрывок из той беседы. «„Темна твоя дорога, странник, / Полынью пахнет хлеб чужой“. Всё так?» — «Да, Ахматова очень верно, хорошо сказала, хотя к эмиграции как таковой она относилась, к сожалению, враждебно… Хлеб действительно чужой — уже потому, что зарабатывать его приходилось трудом, намного ниже собственных возможностей и способностей».

Она всегда держалась отдельно. Публично выходила со стихами редко и скупо. «Ни к одной политической партии я так и не примкнула, чем мое одиночество, конечно, только усугубилось: я не могла печататься в эмигрантских изданиях, поскольку все они принадлежали той или иной партии. Какое-то время в Мюнхене публиковалась в альманахе „Мосты“». Добавим еще несколько: «Новый журнал» (Нью-Йорк), газету «Новое русское слово» (Нью-Йорк), журнал «Голос зарубежья» (Мюнхен).

«Кристально чистый лирик в раннем творчестве», по словам Витковского, впоследствии «стала не только писать верлибры, в ее стихи неожиданно вломилась политика…». Среди них — «Он перешел границу до зари…».

Основные темы ее поэзии — вечные. Любовь, смерть, разлука. И стихи, с нотой печали, не только о тех, кто в эмиграции. О всех.

Авторского сборника стихов Бушман так и не выпустила. Нигде.

Из последнего завершенного — поэма «Джордано Бруно», которую считала своей самой большой литературной работой. И — самой долгой. Говорила, что идея этой поэмы появилась у нее, вероятно, еще в детском возрасте.

«В то время, когда я училась, историю исключили из программы советской школы, и родители старались пополнять мои знания по этому предмету своими старыми книгами. И в одной из них я увидела портрет Бруно. Его лицо так врезалось мне в память, что я часто стала думать об этом человеке. Мне казалось, что он словно чего-то требует от меня. А начала я поэму о нем уже в достаточно зрелом возрасте… Джордано Бруно был одним из самых крупных эмигрантов-странников. Однако при всей моей любви к герою, я не разделяю его мировоззрения, всех его идей. Подзаголовок поэмы — „Опаленный архив“ — тоже не случаен. Дело в том, многие материалы о Бруно были сожжены, а то, что хранится в библиотеке Ватикане, недоступно… Биография Джордано Бруно абсолютно точно неизвестна. Этим объясняется присутствие в поэме вымышленных персонажей и событий».

В середине февраля 1992-го Ирина Бушман снова приехала в Москву. По просьбе одной из газет принесла (мы пришли с ней в редакцию вместе) свои стихи — несколько машинописных листочков — для публикации.

А потом… стихи печатать отказались. С тех пор они хранятся у меня.

Российскому читателю поэта Ирину Бушман открыл тот же Евгений Витковский, напечатав 17 стихотворений в упомянутой антологии в 1997 году. В 1999-м Евгений Евтушенко включил Ирину Бушман в антологию русской поэзии «Строфы века», где под одной обложкой, без деления на дореволюционных, советских, эмигрантских, объединились поэты со своими лучшими стихами. Ее «визитной карточкой» стало это стихотворение:

С недоеденным яблоком,

крепко зажатым в кулак,

мы уходили из Рая,

и оскомина первые слезы рождает в глазах.

Это только начало пути,

которым идешь, познавая:

катастрофа —

всего лишь успех,

превратившийся в прах.

Полюби пораженье!

Пойми, что в каждой лавровой кроне

цепко прячется тот же смертельно жалящий гад.

С одиноким терновым шипом,

торчащим в раскрытой ладони,

возвращается сын

в беспредельно разросшийся сад…

…Перед глазами Тверская того 1992-го, мечущиеся в ветре снежинки. Ирина Николаевна в чем-то зимнем, с элегантной черной сумочкой. Одухотворенное, особое лицо. Из тех, что остались на акварелях Петра Соколова, картинах Ивана Крамского, Валентина Серова. Благородство и внутренняя культура — во всем облике, в речи.

Такси, прощание…

На следующий день Ирина Николаевна улетала в Мюнхен.

Больше мы не виделись.

Предположительно в конце 1990-х она переехала в Италию, к сыну Андрею.

В надежде разыскать Бушман — на прежний мюнхенский адрес писать было бессмысленно, Ирина Николаевна предупредила, что должна переехать на другую квартиру, обратилась на радио «Свобода», где она когда-то работала не один год.

Вот что ответил из Праги в январе 2016 года Иван Толстой, обозреватель радиостанции, историк литературы, внук писателя А. Н. Толстого и поэта-переводчика М. Л. Лозинского: «К сожалению, фотографии Ирины Бушман у нас нет. Я тоже не смог ни раздобыть ее изображения, ни тем более встретиться с нею за 20 лет безуспешных попыток. С середины 90-х я искал Ирину Николаевну через ее мюнхенские связи, но она ни за что не хотела встречаться. В последние годы она вела крайне замкнутый образ жизни, избегая встреч с посторонними людьми, тем более с журналистами».

Итог моих отчаянных поисков в Интернете — биографическая справка о поэте Борисе Филистинском, печатавшемся под псевдонимом Борис Филиппов, в которой указано, что его первая жена Ирина Николаевна Бушман умерла в 2010 году.

Более конкретные даты ее рождения и кончины на сегодня не известны.


P.S. Автор будет признателен тем, кто, располагая дополнительной информацией об Ирине Николаевне Бушман, сообщит об этом ему.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Максим Шевченко

Журналист, член Совета "Левого фронта"

Вадим Кумин

Политический деятель, кандидат экономических наук

Михаил Делягин

Директор Института проблем глобализации, экономист

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы мэра Москвы
Выборы мэра Москвы
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня