Культура

Заваленные горизонты Родины

Игорь Бондарь-Терещенко о романе Антона Ерхова «Горизонт»

  
725
Заваленные горизонты Родины
Фото: TASS/UIG

…Начинается все в этом романе довольно сумбурно, и автор, словно на выбор, предлагает дальнейшее развитие событий. Вариантов, правда, немного. Это может быть детектив (убийство), школьная мелодрама (новый учитель) и прочий постмодернизм (бессмысленное блуждание, как у Данилова). Удивительно, что именно «бессмысленное» оказывается правильным выбором, и даже не потому, что напоминает напряженную интригу «Сердец четырех» Сорокина. «Мужчина обошёл дом. Своды-каркасы с сухой виноградной лозой нависали над лавочками, чуть дальше были чёрные пластиковые мусорные баки, за ними — площадка с каруселью, турниками и лесенками. А фоном — другие дома: параллельно, перпендикулярно. Мужчина ввёл код, поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Ему открыл невысокий крепыш лет сорока. Широкие плечи, большущие кулаки, вечная боксёрская стойка, — из той породы людей, которые „чуть что — сразу в дыню“. — Заходите, — сказал хозяин».

А куда идти-то, спросите? И правильно, поскольку стоит уже, наверное, объяснить, что слепое тыканье не в дыню, но под дых памяти означают медленное, словно вино у Мандельштама, картографирование юношеского ландшафта. Ну да, Канзас, как у Гудвина в «Волшебнике Страны Оз», то есть, конечно же, Харьков, где автор, родившись в Норильске, окончил факультет документоведения и информационной деятельности местной академии культуры, а теперь работает в Москве менеджером по сбыту. Неужели культуры? И куда, интересно, он ее сбывает?

Впрочем, самого романа это, конечно, касается мало. Главное здесь — достоверность в описании ландшафта, местной урбанистической, опять-таки, культуры, и просто прикладной информатики. Сначала «мимо тыла „Интуриста“ — входа в гостиницу артистов цирка; мимо витрин с хайфаем и хайэндом, мимо клумб перед магазином, к сто сорок первому дому, утопленному — окна на проспект, — задвинутому чуть вглубь». Далее, например, про «сине-белый глобус на пачке „Азимута“, втиснувшейся между „Прилуками“ и „Бондом“. Три параллели, пять меридианов. И подписи по кругу — русская и английская. Азимут, Azimuth. Информации на две секунды — читай, перечитывай, ничего нового не найдёшь».

А дело всего лишь в том, что без компаса и карты герой по имени Антон приезжает в родной город, снимает квартиру и начинает обходить внутренние ландшафты памяти и заодно близлежащие окрестности индустриального мегаполиса. В котором из его детства — всего ничего, а ведь было, было: теткины серебряные ложечки, дедушкины с тетрадками с воспоминаниями, что еще? Еще эстафету перехватывает следующие герои, они в романе меняются, и кажется, задумывается какое-то преступление, но смысл один и тот же — все ищут вчерашний день в меню станционного буфета. Потому что дома уже не продохнуть от находок — «два билета на „Воплі Відоплясова“ с оторванными корешками, спички из „Irish Pub“, визитки с выставок, палочки из „Ха Лонг“ (Галя-Галка попросила тогда обычные приборы), давно просроченный студенческий… А ещё брелок — доминошная кость, три-шесть. А ещё — жетончик из харьковского метро». И — объяснения вроде «пасть порву» из советского кино, когда пальцами нужно вилку изобразить. Мелкая советская моторика в романе Ерхова — вот главный двигатель сюжета, а не какие-то страшные убийства в нем случающиеся.

Ну, и еще какая-то «самодвижущаяся» мелочь. Гараж деда, где, кроме старой «Волги», прятались два разобранных велосипеда, надувная лодка и акваланг, а также коллекция сигаретных пачек. Или такая же коллекция воспоминаний — о родине, семье героя, о нем самом — но уже умещающаяся в истории вывесок на домах города, в который он приехал. «Наша цель — коммунизм» из тех времён, когда Антон ещё не родился, «Ленин с нами» с детских фотографий, «Слава Жовтню» и «Человек, ты в ответе за всё» из конца восьмидесятых, и нынешняя: «Свадебный салон Линда».

Наверное, у каждого есть такая семейная история «без фотографий», с одними лишь слепыми негативами детской памяти. Когда «Антоша, домой!» перекочевывает в песенные рефрены всесоюзной эстрады. В «Горизонте» напрямую об этом не говорится, все больше подручными средствами, как у Пелевина, когда герой может прочитать свою судьбу в журнальчике, взятом наобум на стойке в кафе. «В теории всё просто, однако, как водится, на практике возникают вопросы, — сообщают нам. — И их немало. Например, такой: если семья ребёнка уезжает из страны своих отцов и дедов, едва ребёнок родился, то какую территорию считать родиной ребёнка? Ту, где он родился, которую не запомнил и, возможно, никогда больше не увидит? Если верить словарям, то да, именно так: родина — это биологический отец, пусть даже сбежавший сразу после зачатия».

Это как помните, у Пригова? «Я, бывает, посещаю место своего бывшего проживания. Иду вдоль улицы, заглядываю в бывшие наши окна, как раз после арки третьего дома от Садового кольца. Там кто-то живет. По вечерам я вижу горящие огни, чьи-то неведомые, мило по-русски взлохмаченные головы, склонившиеся над столом. Я хочу им крикнуть: «Гады! Сволочи! Я же здесь жил! На этом самом месте, где вы сейчас незаконно занимаете пространство моего детства!»

И все-таки постмодернизм, товарищи, победил. Чтобы покончить, так сказать, с ностальгией, автору романа приходится убить. Ну, или чтобы из сомнительного жанра в классику вернуться. Там, где «Вы же и убили, Родион Романович». И никакая детская травма здесь ничего не объяснит, и скомканного финала в стиле фильма «Игла» не разгладит. «Где, какое твое детство? — оглядываются они, сжимая ножи и заодно роман Пригова в руках. — Нету нигде твоего детства. Вы, гражданин, ошиблись». «Нет-нет, я не ошибся. Здесь вот лежит растоптанное вашими бесчувственными ногами мое хрупкое, беззащитное детство! Ну, скажите им, подтвердите!» — бросается по сюжету герой к случайным прохожим, хватая их за габардиновые рукава". А что дальше, спросите? А дальше — живите в Москве, а в Харьков ни ногой, помните? «Они спокойно, но брезгливо отстраняют мои пальцы, как какого-нибудь пьяницы или проходимца, или еще хуже — скользкой слезливой гадины:

«Нет, не помним!» — и поспешают прочь.

«Гады! Гады!» — рыдаю я.

Занавес. Затянувшаяся пауза. Заваленный горизонт.


Антон Ерхов. Горизонт. — (c)оюз Писателей, № 1−2. — 2016.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Вадим Кумин

Политический деятель, кандидат экономических наук

Игорь Юшков

Ведущий эксперт Фонда национальной энергетической безопасности

Константин Небытов

Судебный пcихолог

Комментарии
Новости партнеров
В эфире СП-ТВ
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы мэра Москвы
Выборы мэра Москвы
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня