Культура

Сумбур вместо прозы

Олег Демидов о новой книге Джулиана Барнса

  
730
Обложка книги Джулиана Барнса "Шум времени"
Обложка книги Джулиана Барнса «Шум времени»

Джулиан Барнс, букеровский лауреат (2011), известный британский писатель, решил посвятить свою новую книгу жизни и творчеству советского композитора Дмитрия Шостаковича.

Казалось бы, имена несовместимые. При слиянии обязательно выпадет осадок. Химия творчества даст сбой.

С другой стороны — вспоминается Андре Моруа, написавший роман об Иване Тургеневе. Заметный и довольно удачный. Но то — француз, повидавший немало русских эмигрантов в Париже, знавший их и ментально им близкий.

У Барнса родители — французы. Но об изысканности слога, об ироничности или о влиянии французской словесности не может быть и речи. «Шум времени» — именно так называется его новый роман — по-английски туманен, сух и, даже можно сказать, чопорен.

Как ни крути, смешанные чувства.

Тем не менее, Барнс — знаток русской культуры.

Название романа уже отсылает к Мандельштаму. Когда читаешь, не устаёшь отмечать пословицы и поговорки, приметы былой эпохи и те нюансы советской действительности, которые помнит не каждый россиянин.

Работа над книгой, судя по всему, была трудоёмкой. Знание России впечатляет — этого у автора не отнять.

Журналистка Мира Стаут назвала Барнса «хамелеоном британской литературы». За то, что трудно определить жанровую специфику его текстов.

Это не беллетризованная биография — по крайней мере, обозреватель «Афиши» Станислав Зельвенский выступает категорически против такого определения. С ним нельзя не согласиться: не хватает проверенных фактов, текст Барнса строится на советском фольклоре — на оттепельных и перестроечных слухах, домыслах и анекдотах.

Это и не роман, хотя возникает желание определить его, как и Фредерик Бегбедер, — «non-fiction novel» («роман без вымысла»). «The Times» даёт иной вариант — «музыкальный роман»: «История изложена в трёх частях, сливающихся, как трезвучие». Слова красивые и трескучие, как выброшенная на берег рыба, доживающая последние минуты.

Кажется, никто из критиков ещё не обратил внимания на стилизацию Барнса. Нет, конечно, Кирилл Кобрин писал о трёх интерпретациях названия книги. «Шум времени» можно расшифровать, ориентируясь на Мандельштама (собственно, его «оратория эпохи»), на Шостаковича («Сумбур вместо музыки» — так называлась разгромная статья, посвящённая творчеству Дмитрия Дмитриевича; «сумбур» синонимичен «шуму») и на весь контекст ХХ века.

Всё это и на синтаксическом уровне — стилизация под шум — рыхлый фрагментарный текст.

Но есть ещё один нюанс. Советские писатели часто обращались к подобной биографической прозе (и не только к прозе). Можно вспомнить Юрия Тынянова с его романами «Кюхля», «Смерть Вазир-Мухтара», «Пушкин». Или Юрия Германа с рассказами о Феликсе Дзержинском и драматургией о Николае Пирогове. Или Михаила Козакова с пьесой «Неистовый Виссарион» о Белинском.

Часто такие тексты создавались к юбилейной дате. Бывало, десяток авторов могли принести в Главрепертком свои тексты, посвящённые «жизни замечательных людей»: пьесы, скетчи, рассказы, киносценарии, романы.

Поди, выбери лучший.

«Шум времени» — также создан к юбилею — и также топорно, и также несмело и предсказуемо.

Шостакович по Барнсу — конечно же, всё время носил фигу в кармане; выступал на Западе с речами, которые ему писали советские политологи; никогда и помыслить не мог о том, чтобы встать на сторону власти; ощущал свободу только во время Великой Отечественной войны; всегда хотел иностранную машину, а ездить приходилось на допотопных советских автомобилях; и т. д. — список можно продолжать.

А вывод автор делает сокрушительный: «Линия трусости была единственной в его жизни прямой и честной линией».

Естественно, всё было несколько сложней. Но Барнс не может или не хочет этого видеть. Всегда же удобно сказать, что мы имеем дело с художественной литературой и Дмитрий Шостакович как литературный персонаж может отличаться и отличается от исторического лица.

У британца Шостакович «был крещён под звездой малодушия». Действительно, если вспомнить многочисленные анекдоты о композиторе, стоит сказать и о нерешительности, растерянности и постоянном витании в облаках. А вместе с тем была и кристальная честность (помните рассказанный Шварцем случай о матушке, выкупившей по дешёвке антикварную мебель?), и стойкость перед невзгодами (смело гасил немецкие «зажигалки» в полублокадном Ленинграде) и даже здоровый и заразительный смех в тяжёлых ситуациях (вместе с Ираклием Андронниковым и Александром Лабасом он, когда шла эвакуация в Куйбышев, открыл довольно оригинальный способ спать сидя, сунув голову в ременную петлю, подвешенную к верхней полке).

Так или иначе, не хватает образу объёмности.

Вполне вероятно, что мы ошибаемся и британский писатель вкладывал иной message. Главный герой у него не просто выживает на полулегальном положении и трясётся каждую ночь, боясь расстрела, а страдает, как может страдать истинно творческая натура, от ущемления прав, несвободы и диктатуры безвкусицы. И дело не только в «шуме времени» на просторах «родины слонов», но и в западных коллегах и обывателях, которые ратуют за дело коммунизма из своих благополучных стран. Непонимание — по обе стороны Атлантики.

Что ж, можно вычитать и такой посыл. Но в этой концепции явно не хватает оригинальности. Получается очередная вариация на вечную тему.

Ещё один вариант расстановки акцентов — не отдельно взятая личность гения, а целая эпоха. Борис Парамонов, обозреватель радио «Свобода», пишет о своих читательских впечатлениях: «…очень скоро перестаешь наблюдать за авторскими приёмами, затянутый громадной трагической темой».

Но и в этом случае остаются одни вопросы. Неужели об этом ещё не писали? А как же наш писатель N, нобелевский лауреат X и американский классик Z? Это ли уровень букеровского лауреата?

Самый интересный вариант предлагает Анна Наринская, углядевшая тонкую игру заглавия и романа как внутренний диалог Мандельштама и Шостаковича — двух гениев, один из которых пошёл на уступки, но растерял совесть, а второй остался непоколебимым и гордо принял смерть.

Увы, и это красивые, но громкие слова. Наринская, как и Барнс, живёт в каком-то схематичном и ужасно упрощённом мире.

Такая тяга к простоте вполне объяснима: политическая повестка дня требует чёткого определения — или-или. Иного не дано.

Поэтому так и получается: с какой стороны ни подойди к этой книге (хоть внешне, хоть внутренне, хоть через тридцать три интерпретации), а всё равно получается сумбур вместо прозы.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Андрей Бунич

Президент Союза предпринимателей и арендаторов России

Олег Смирнов

Заслуженный пилот СССР

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
10 лет Свободной Прессе
Денис Денисов
Денис Денисов

Поздравляю с Днем рождения!

За 10 лет своей работы «Свободная пресса» стала одним из наиболее читаемым и цитируемым ресурсом по такой близкой для меня теме как Украина и Донбасс. В самую тяжелую минут для Донбасса «Свободная пресса» продемонстрировала единство с гражданами, ставшими на защиту своих законных интересов и патриотизм по отношению к России, выступившей защитницей населения ДНР и ЛНР. Высокий профессионализм коллектива, совмещенный с всегда корректным и приятным общением с экспертным сообществом, стал основой высоких рейтингов издания.

Пожелать хотелось бы достижения новых целей, всестороннего развития и продолжать отстаивать интересы России. Со своей стороны, всегда готовы помогать в этом и вместе идти к покорению новых высот!

Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня