18+
пятница, 22 сентября
Культура

Дети Лимонова

Книгочет по выходным

  
295

Я знал одно семейство — всех их звали Буратино: отец — Буратино, мать — Буратино, дети — тоже Буратино… Все они жили весело и беспечно…

У Эдуарда Вениаминовича Лимонова (Савенко) детей двое, мальчик и девочка, Богдан и Александра. Оба пока в том возрасте, когда трудно понять, станут ли они в будущем русскими литераторами или выберут иное поприще.

Литературных отпрысков у классика много больше — и сегодня мы поговорим также о двоих. Может, здесь количественная рифма к Богдану-Александре, а может, и потому, что у них недавно вышло по книге, во многом похожих одна на другую, и — куда больше — повторяющих писательский дао и приемы Лимонова, ретранслирующих саму личность прославленного папаши.

Речь идет о сборниках Михаила Елизарова «Мы вышли покурить на 17 лет…» (M., Астрель, 2012 г.) и Андрея Рубанова «Стыдные подвиги» (М., Астрель, 2012 г.). Уже на этапе выходных данных Лимонов вспоминается, в его текстах издательские хлопоты — вполне художественный материал; литературные авторитеты и друзья чаще определяются не поколением и направлением, а «нашим общим издательством».

Из авторских предуведомлений: «В книге нет ни слова правды»: Елизаров, кокетливо. «Герои и события невымышлены. Все совпадения неслучайны» — прямодушный Рубанов. Воля ваша: но в таком анонсировании, хоть в ту, хоть в другую сторону, последнее время становится все больше дурного тона. Ну да, есть в современной русской прозе такая магистраль (проложенная, в первую голову, тем же Лимоновым), — автобиографическая, или проще говоря, «про себя».

Это вот «про себя» на обложках было бы честнее и стилистически безупречней.

Впрочем, наши авторы — ребята искушенные, умеющие разбавить прием и вывернуть форму. В сборнике Михаила Елизарова восемь штук рассказов можно маркировать как автобиографические, и только три — как беллетристику. Рассказ «Рафаэль» — серединка на половинку, там о себе - в третьем лице и как бы со стороны (прием, распространенный среди писателей и неформалов определенного типа; у того же Лимонова, скажем, «Укрощение тигра в Париже»: там герой представлен «Эдвардом» в первом и «Писателем» в третьем лице).

Аналогично — у Андрея Рубанова — там корпус рассказов внушительней, а чистой беллетристики, без участия «Андрея Рубанова» — всего два — «Гад» и «Яшка», последний и вовсе не про людей, а из жизни одноименного воробья.

Наследник по прямой — конечно, Рубанов — у него и опыт почти лимоновский (работа, война и тюрьма, пока без политики, но какие Андрея годы) и ценностный ряд от Эдуарда Вениаминовича — скорее, позднего, нежели раннего, плюс важная категория литературной плодовитости. Фраза его порой непобедимо лимоновская, в концентрации, близкой иногда к пародии, но странным образом исключающая мысль о заемности и эпигонстве: поскольку живая, рождается в самом читательском сознании, подталкиваемая неумолимой логикой жизнестроительства, оппонирующего жизнеподобию.

Тут чуть ли не с любого места: «Главное — обязательное наличие юных визжащих девок. В начале истории девки неприступны, красиво одеты и ярко накрашены. Во второй половине фильма они должны орать и размазывать тушь по щекам, и мокрые фуфайки обязательно должны облеплять обильные сиськи с твердыми сосцами». (Пятница, 13-е).

«Физиология разладилась; я посещал туалет по пять-шесть раз в день, оставляя после себя жидкие цыплячьи испражнения (…). В машине все время орал Мик Джаггер — он знает, что такое истерика, и я, сам, взвинченный, спасался взвинченными песнями взвинченного певца» (В бегах).

«Конечно, если бы эта Эммануэль вылезла, ногами вперед, из телевизора и предложила мне себя — я бы не отказался. Но Эммануэли не приходят к двадцатилетним дембелям из фабричных городов…» (Под Микки Рурка).

Кстати, вот и отличие богатого наследника от литературного родителя — Рубанов во всем, что касается секса, суров и целомудрен, как дон Корлеоне. Дело даже не в том, что герой «Стыдных подвигов» — «Андрей Рубанов» — сбивчиво декларирует, какой он примерный семьянин. Но, опять же, в самой природе его писательства. В рассказе «Под Микки Рурка» он добивается нешуточного эротического напряжения скупыми средствами — детали одежды (важен цветовой набор), диалоги, смысловые пустоты в нужных местах… Но эротика эта явно не достигает даже приграничных областей софт-порно…

Порнография хороша как метафора; литературные рубановские сверстники и отчасти родственники (по Лимонову), в своих знаковых вещах — «Черная обезьяна» (Захар Прилепин), «Информация» (Роман Сенчин) дают вводные эссе о порно — дабы замерить уровень распада в сознании героев — кормящихся от журнализма хипстеров (См. мою статью «Порнография со смыслом»).

У рубановского же протагониста — битого жизнью не мачо, но мужика, которому, при любых обстоятельствах трудного бизнеса жизни, до распада далеко — задача иная: в каждом рассказе он себя вновь и вновь собирает. Конструктор, а не деконструктор.

Занятно, что в очень рубановском рассказе «Дом» Михаил Елизаров, повествуя о родном Харькове (и не только ему, Михаилу, родном), тоже весьма и неожиданно целомудрен в эротике и эрекции — последней атрибутировано свежее сравнение: «Он ощутил, как внизу загудела настойчивой басовой струною похоть». Потом, правда, с басовой струною начинают происходить вещи неприятные, но предсказуемые — возраст, стрессы, алкоголь…

Вообще, возвращаясь к Рубанову, «Стыдные подвиги» — книга замечательная, цельная и ровная, некоторые рассказы, особенно начальные (к финалу и в погоне за современностью Рубанов немного сдувается) — попадут в топы русской короткой прозы.

Однако феноменология в другом — помните у Мандельштама о Зощенко, из «Четвертой прозы»? Конечно, помните: про «Библию труда», города и местечки Советского Союза, памятник в Летнем саду.

«Стыдные подвиги» — такая вот мини-библия, даже скорей семейная библия труда. Тут не как у Зощенко (и Мандельштама) роем и гуртом что-то важнейшее созидают «средние люди». Работает, на производстве и на себя, сам «Андрей Рубанов» (работает солдатом, бизнесменом — криминальным и мелким коммерсом; работает каратистом над растяжкой — «Ногой в голову»; работает холостяком — «Новый год в Коломне»; а какая нежная песнь работяге-«газели» звучит в рассказе «Грузовик»!). Упоенно трудятся, подчас даже убедительнее героя, его близкие — поскольку его труды — предмет писательской рефлексии и нуждаются в оправдании, а их — нисколько.

«Можно, конечно, было представиться не студентом, а плотником-бетонщиком второго разряда (так записано в трудовой книжке) или, например, такелажником-стропальщиком, но я давно скрывал свою профессию. Почему-то никто не верил, когда я рекомендовался плотником-бетонщиком. Смеялись и даже обижались всерьез.

Видели б вы мою опалубку, мою обвязку, трогали бы вы сырую монолитную стену в тот момент, когда с нее едва содрали деревянные щиты! Это не смешно. Это, черт возьми, очень серьезно". (Под Микки Рурка)

«Кстати, самая главная — олимпийская — дистанция для ходоков составляет пятьдесят километров. Обычно ближе к финалу спортсмен теряет чувство реальности, и на финише обязательно дежурят несколько карет скорой помощи: пройдя черту, впавший в прострацию ходок шагает дальше, никого не замечая, и в этот момент его, быстроногого, догоняют доктора, держа наготове шприцы.

Два или три года брат успешно «ходил», побеждая всех, кроме самых крепких. Сила воли считалась его самым главным козырем…" (Обыкновенный гений).

Последняя цитата — не столько уже о труде, сколько о преодолении — постоянном мотиве у Рубанова, преодолении, которое почти всегда самоцельно. Как тут не вспомнить лимоновский вечный соблазн сверхчеловечности…

Мои любимые страницы романа «История его слуги» — именно о том, как «Эдвард Лимонов» работает слугой, хаузкипером. Нет, когда он таскает девок в миллионерский особняк и разоряет хозяйский винный погреб, или же общается с богатыми — отчасти из научного, отчасти из шкурного интереса — это тоже замечательно, но куда вкусней и пластичней — покупка мяса в лавке братьев Отоманелли, зажарка стейков, да даже и поиск — с руганью и попреками — невыходных брюк хозяина…

В порноромане «Палач» — суть не в «любви с извращениями», а в буднях BDSM-профессионала, одно оборудование занимает не абзацы, а страницы. Там же, каково — «билль за электричество»!

В книге «Охота на Быкова» революционера Лимонова больше всего занимает, как его персонаж работал бандитом, а теперь трудится олигархом и политиком.

Специально беру у Эдуарда Вениаминовича не самые хрестоматийные примеры.

Впрочем, без хрестоматийного не обойтись: о том, как молодой Валентин Катаев приносит маститому Ивану Бунину новеллу с персонажем — декоратором, где есть несчастная любовь, кокаин, нету только… «Черт возьми, когда он будет у вас писать декорации!» — возмущается раздраженный классик.

Декорации — вечный дефицит в русской литературе, и потому для нее, нынешней, да и прежней, особенно ценно, что писатели Лимонов и Рубанов, писать декорации умеют и любят.

Есть свои покушения на производственный роман и у младшего, Елизарова. Вплоть до прямых пересечений с рубановскими сюжетами. В заглавном рассказе «Мы вышли покурить на 17 лет…» герой («Мишаня», естественно) конструирует собственное тело в качалке, в рассказе «Дом» — не только, как я уже заметил, «рубановском», но во многом параллельном Адольфычу, — со знанием дела рассказано о бизнесе. Есть деталь, логистика, точность, подчас виртуозная («В кулаках у Занозы резко потеплело — прихлынула кровь. Они, точно эрегированные, налились увеличились в размерах — „встали“ на Мозглявого»; «Заноза и Мозглявый») - но для библии труда мало прозы, нужна поэзия, другой словарь и темперамент, — одной технологией обойтись трудно.

И Елизаров добирает свое, чем умеет: портретами, речевыми характеристиками персонажей, то и дело ныряя в кладовку щедрой своей памяти, похожей не на рабочую бендежку, а уголок постмодерниста.

«Что я знал о дачах? Туда съезжаются гости. Там спорят, похожие на русалок, девки: — У кого лохмаче? — и неизменно побеждает Хозяйка дачи — у нее, как у героини фильма Тинто Брасса, Миранды…» (Дача).

Воспоминания о прошлом, которого не было — главный конек, да, пожалуй, и жанр прозаика Елизарова; самое сильное в сборнике — мотивы его лучшего романа — сектантского боевика «Библиотекарь»:

"Рассветная Феодосия выглядела как город детства, который однажды напрочь позабыл. Точно много лет назад кто-то выкрал мою прежнюю жизнь, обесточил память, а сейчас она пробуждается болезненными всполохами узнавания — вот здесь, во двориках, играл в казаки-разбойники, тут из колонки тянул пересохшим горлом воду, по этой улице спешил в школу, помахивая портфелем. Вспомнились иные отец и мать, стены детской комнаты в цветочных обоях, сиреневые шторы, письменный стол…" (Зной).

…А Катаев, Бунин и Мандельштам с Зощенкой тут вот при чем. Кажется, об этом еще никто не говорил — Эдуард Лимонов не заметил советской литературы, как Есенин в ранних двадцатых — сухого закона. Оригинальнейшего поэта Лимонова сделал причудливый микс Блока и Хлебникова. Генезис прозаика Лимонова — сколько он яростно не возражай — в советских 20-х, с их сплавом жестокости и сентиментальности, жгучим интересом к бойцам и дальним пограничьям. Великая эпоха.

Критик Роман Арбитман, рецензируя елизаровский сборник («Право на труп», Профиль, № 783), не поленился переписать с дюжину забойных метафор, но почему-то не определил их стилистическое происхождение. Вернее, определил, но не очень точно — приписав Елизарова в бастарды к русским символистам.

Елизаров: «Сердце лопнуло и потекло». Ну, разумеется, Исаак Бабель и его первый гусь: «…и только сердце мое, обагренное убийством, скрипело и текло».

Дальше, у Елизарова: «Маша, сложив брезгливой гузкой рот, виляла им во все стороны, точно обрубком хвоста»; «липкие пассажиры, скользкие и белые, как личинки»; «пылесос храпел, точно конь, пока давился резиновой падалью»; «маячили подъемные краны, похожие на виселицы из стрелецкого бреда»…

Это же Юрий Олеша, его краса и гордость — местами визгливая, самозаводящаяся метафора. Интересней как раз другое — там, где Елизаров твердо ведет сюжет и понимает труды персонажей, он легко и демонстративно обходится без физиологической и культурологической метафорики. Расчетливо скуп в средствах. Где фабулы — на пятачок, а персонаж один, и понятно кто, — разгоняет текст самоподзаводом. Порою да, на грани вкусовых провалов. Но и мастерства не пропивает, скорее, наоборот…

Известно, от чего мучился и распадался писатель Олеша.

Главное впечатление от сборника Михаила Елизарова — писать он стал замечательно, и тут выяснилось, что писать ему уже особо не о чем.

В этом смысле «Мы вышли покурить на 17 лет…» — и впрямь книга перекура, и плохо, пожалуй, будет, ежели кокетливо-понтовое название станет хронологически пророческим. Проблема еще в том, что в писательском диапазоне Елизаров заметно уступает литературной родне. Андрей Рубанов умеет уходить в чистую беллетристику и даже фантастику (не всегда удачно, но умея не терять лица и уровня); Эдуард Лимонов давно предпочитает литературе политику. И даже не ее, но — само бремя русского сврехчеловека.

Оптимизм, тем не менее, запрограммирован — в последние годы в нашей литературе новеллистика делает уже не робкие попытки угнаться за романистикой (прежде всего, в издательских и премиальных проектах). Обширный корпус рассказов Эдуарда Лимонова — в большинстве шедевров короткой прозы — задает планку; Михаил Елизаров и Андрей Рубанов, каждый по-своему, стараются до нее дотянуться.

Они, возможно, не первые, но уж точно не последние.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитата дня
Комментарии
Новости партнеров
Фото дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня