Культура

Книги без фиги

Лев Пирогов о «Записках уцелевшего»

  
542

Раньше было как? Комбайны бороздили поля пшеницы, ударную вахту несли труженики села, сталевары, щурясь, варили сталь и чугун. Гостеприимно распахивали двери здравницы черноморских курортов. Молодежь собиралась в клубе, чтобы дружить с книгой. Скучно было до смерти, но нормально. Привычно.

А оказалось — неправда.

Оказалось, что труженики села воровали комбикорма, сталевары в общественных туалетах здравниц гадили прямо на пол, и молодежь собиралась за гаражами, чтобы пить и ругаться матом. Узнав правду, мы приняли ее всем сердцем, стали жить не по лжи, и мир вокруг нас преобразился.

Теперь как? Гаишники бороздят на пешеходных переходах прохожих, молодежь гниет от наркотиков. Главы районных администраций приобретают недвижимость в Малибу. Мать-проститутка облила себя бензином и подожгла, потому что ювенальщики отобрали у нее больную лейкозом дочь.

И главное, все это складывается в такую убедительную, такую не вызывающую подозрений картину мира!.. Ведь без всякой же пропаганды ясно, что никогда никаких комбайнов не было, а проститутка — была! Психология… Много ли беды в том, чтобы не поверить в хорошее? А попробуй усомниться в плохом — уже как минимум легкомысленно. А то и безнравственно. Подло.

Но, как выразился один персонаж Марка Твена, когда ему то ли в пятый, то ли в шестой раз отстрелил ухо, «это начинает становиться однообразным». Не менее однообразным и утомительным, чем комбайны, бороздящие поля пшеницы. Достоверность явления начинает подвергаться инфляции. «Ты сказал раз, — я поверил, ты повторил, — я усомнился, ты сказал третий раз, — я перестал верить».

О том, что в России все плохо, говорят в триста тридцать три тысячи третий раз. Можно бы уже усомниться. Но — нет. Ведь бичевание пороков, позиция «не потерплю!» дает возможность ощущать свое нравственное превосходство над ситуацией. (Чем лучше? А вот, пожалуйста: чем грузины.) Позиция же «ничего, потерплю» такой возможности не дает. Удивительно ли, что она непопулярна среди «лучших людей»?

Недавно мне в руки попала книга мемуаров Сергея Голицына. Из «тех самых» — «в роду двадцать бояр и два фельдмаршала». Когда случилась революция, ему было восемь лет. Книгу о своей жизни он назвал «Записки уцелевшего». Аресты и казни родственников, страх, скитания, нищета, голод. Постоянная безработица: удачей было устроиться на лесоповал с лагерниками и ссыльными. И постоянные унижения. Наотмашь, с хеканьем, с хрустом. Как, по-вашему, должен был относиться этот человек к советской действительности, начавшейся для него с того, что нельзя стало выходить на улицу — мальчишки дразнили?

Сергей Михайлович стал детским писателем. Не бог весть каким, «не первого ряда», а все ж читатели его книг специально разыскивали друг друга, чтобы собраться вместе и поиграть в одну из них. «Сорок изыскателей», «За березовыми книгами», «Тайна старого Радуля» — если помните. Это о том, как здорово изучать историю родного края — с пионерскими походами, засадами и погонями. Как собирать минералы, проводить первичную разметку местности и ходить по азимуту (жизнь много чего уметь заставила). «Евпатий Коловрат», «Сказания о земле Московской» — это тоже он. О всяких там князьях. О воинской доблести, любви к родине, подвиге.

Говорят, детскими писателями при советской власти становились по плану «Б», — когда не берут во взрослые. Но тут другой случай: Голицын знал, для чего писал, — он руководил детским краеведческим клубом. И все эти походы по азимутам были на самом деле. А вот, скажем, образов детей, находящихся в конфликте с окружающим миром, как у Алексина или Крапивина, — не было. Не было и намеков на несправедливость взрослой (советской) жизни, и специальных шуточек, адресованных взрослому читателю, — никаких диссидентских фиг в кармане. Не княжеское это дело — фиги крутить.

Можно, конечно, сказать «еще бы, на всю жизнь испугали человека». Но в том-то и дело, что, сравнивая его детские книги с мемуарами, понимаешь: не испугали. Тут другое что-то совсем. Вот, скажем, о своих лишениях он рассказывает сдержанно, без драматических эмоций, «как положено воину и аристократу». Темперамент, внутренняя цензура? Но вот эти эмоции возникают, когда описывается, как гибнут в результате инженерной ошибки тысячи кубометров сплавляемого по реке леса. Радоваться бы, что обосрались большевички, а ему «за дело обидно»!

Отцы этих пролетарских детишек его брата в расход пустили, а он им про Евпатия Коловрата рассказывает. За брата даже не отомстил.

С точки зрения постсовременности, Голицын прогнулся. С точки зрения постинтеллигенции, приспособился. А по-хорошему, просто таким образом он, русский аристократ, нашел способ исполнять свое жизненное предназначение — служить отечеству.

Ненавидя зло и отдавая себя борьбе с ним, мы лишь преумножаем его силы. Злу только того и нужно, чтобы с ним все боролись. Отвечая на зло добром, мы делаем зло слабее в обидчике и в себе. Это трудно — отвечать добром на обиды, психология мешает. Но — «место психологии в лакейской». Кто сказал? Тоже, поди, аристократ какой-нибудь.

Мы любим своих детей и поэтому стараемся оградить их от зла. А что делать, если любишь народ, страну? Видимо, любовь — не вопрос психологии. Это вопрос силы духа.

Эх, если бы по понятному и жить…

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Валентин Катасонов

Экономист, профессор МГИМО

Олег Смирнов

Заслуженный пилот СССР

Владимир Жарихин

Заместитель директора Института стран СНГ

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы-2018
Выборы президента РФ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня