Культура

Пехтинг по-достоевски

Вадим Левенталь о книге Антона Понизовского «Обращение в слух»

  
519

«Обращение в слух» Антона Понизовского вышло меньше месяца назад, а книга уже выбралась на второе место в рейтинге книжного магазина «Москва», потеснив и «большекнижного» Гранина, и новую Улицкую, и двухтомного «Сталина» Радзинского. Для дебютного романа тележурналиста, согласитесь, более чем хорошо.

Критики, однако, мало: на Colta.ru книгу ругает Денис Ларионов, в «Афише» превозносит Лев Данилкин. Про первого (если только правда есть такой человек, и он не вышел из ребра, тьфу, из бедра склонного к мистификациям «кольтовского» редактора) мы знаем, что он пишет верлибры и ценит прозу Николая Кононова, — в принципе, этого достаточно, чтобы не учитывать его мнение по любому связанному с литературой вопросу. Данилкина мы знаем как человека в лучшем смысле увлекающегося, и в увлечении способного книгу перехвалить. Придется, то есть, читать.

«Обращение в слух» — докуфикшн: бόльшая часть текста — речь реальных людей, записанная на одном из московских рынков и в подмосковной медсанчасти. Несколько десятков историй от «простых русских людей» — каждый хоть раз в жизни слышал нечто подобное от шофера-дальнобойщика, от попутчика в поезде, от родственника жены/мужа; каждая история — беспросветный мрак, нелепые ранние смерти, алкоголизм, нищета, домашнее насилие, «а в целом все хорошо». Это что касается документальной части. Дальше начинается фикшн — рамка, позволяющая поставить на обложке слово «роман»: в швейцарском отеле четверо русских слушают записи и в длинных диалогах выясняют — вот про все то, про что и полагается им выяснять — про русский национальный характер, про судьбу Родины и про Достоевского.

Уже отсюда видно, что с критической оценкой возникнут проблемы. Правдивая история, которую человек рассказывает о своей жизни, не может быть плоха, она может быть только хуже или лучше записана и расшифрована. На мой взгляд, эта часть работы выполнена безупречно. Ясно, что записать живую речь «один в один» на бумаге невозможно, то есть некоторая литературная обработка неизбежна — здесь она выполнена в высшей степени деликатно, и в результате за каждой историей остается слышен живой голос рассказывающего.

Что касается художественной части, то тут к нашему Домжуру подкатывает пролетка с «ванькой»: диво дивное, не то изобрели машину времени, не то съемки исторического кино. Дело не в том, что в такой манере сейчас никто не пишет, или что этот, извините, дискурс окончательно, извините, деконструирован Сорокиным, дело просто в том, что те художественные условности, которые работали 200 лет назад, сейчас уже не работают, то есть последний раз извините, текст не опознается как художественный. Двухстраничные монологи, все эти «многозначительно сказал Белявский» и «возразил Федор с досадой», описания погоды в начале каждой главы, — как человек с бедным словарным запасом хочу спросить: are you serious?

Главный герой назван Федором в честь Достоевского, Достоевского здесь обсуждают три главы подряд, автор очевидно знаком с бахтинской концепцией полифонии у Достоевского и на нее ориентируется. По необходимости коротко: мысль Бахтина в том, что у Достоевского все точки зрения равноправны, каждая звучит в полную силу и ни одной автор не отдает предпочтения, оставляя выбор за читателем. Мысль спорная (здесь я повторяю общее место): каждый читатель классика чувствует, за кого Достоевский «болеет». Точно так же обстоит дело с полифонией и у Понизовского: то есть Белявский может разразиться длинной и аргументированной речью в защиту небытия Божьего, но после этого будет что-нибудь вроде «обсосал куриную косточку, и по подбородку потекла капелька жира».

Некоторая карикатурность присуща тут обоим главным спорщикам. Белявский — либерал и западник: «тупиковая ветвь», «отрицательный пример для других народов», «народ рабов» и весь остальной набор вплоть до «пора валить». Федор — консерватор и почвенник: «народ-богоносец», «страданием возвысимся», «полюби меня черненьким». Спор идет не только за Россию, но и (в соответствии с каноном) за сердце прекрасной девы Лели. Дева в итоге остается с Федором, синтезом этой диалектики становится любовь, и в финале Леля с Федором понимают, что что-либо говорить по поводу этих историй глупо, их нужно просто слушать. Здесь есть то, что называется логическим самоубийством, — ибо если идея автора в том, что нужно только «обратиться в слух», то зачем тогда автор выдумывает многостраничные швейцарские диалоги? — впрочем, к черту схоластику.

Карикатурность не отменяет актуальности: да, коллективный Белявский существует, причем он включает в себя как коллективного Пархоменко, уверенного в том, что всех детей лучше отдать в Америку, потому что там им будет лучше, а здесь их все равно ничего не ждет, так и коллективного Пехтина, по тем же соображениям скупающего в Америке недвижимость, — здесь пехтины и пархоменки дуют в одну, в анамнезе чаадаевскую, дуду.

К несчастью для Понизовского, он сам не замечает, как помогает им в эту дуду дуть. Потому что если лучшее, что можно сделать, выслушав — не просто пятьдесят историй об ужасах жизни в России, замысел, конечно, больше этого — выслушав ни много ни мало саму Россию, так вот, если лучшее, что можно после этого сделать — это в христианском смирении любить ближнего и молча сострадать, то это значит: пусть одни дальше воруют, а другие дальше врут.

В этом насквозь идеологизированном тексте мне не хватило голоса разума, который бы спрашивал об экономических причинах нищеты, домашнего насилия, алкоголизма и т. д., — всех русских ужасов. То есть я готов говорить и о сверхдетерминированных альтюссеровских структурах, но прежде чем переходить к русскому национальному характеру, я бы хотел все же выяснить вопрос с собственностью на недра.

Понизовский, на мой взгляд, предлагает ложную альтернативу: либо «пора валить» — либо «пусть все остается как есть»; я бы хотел поставить галочку напротив, например, «давайте останемся и что-нибудь поменяем», но такой опции в «Обращении в слух» не предусмотрено. Ложная альтернатива задана тут изначально не только в фикшн-половине, но и в документальной части. С одной стороны, ясно, что нетрагическую историю человек и рассказывать не будет — потому что чтό рассказывать-то? — то есть в кабинке у Понизовского с самого начала оказались люди с трагической судьбой, но это вовсе не значит, будто у всех поголовно жителей России судьба непременно трагическая. А с другой стороны, частный, очень дорогой отель в Альпах не может служить моделью западного мира; поставь Понизовский свою кабинку в какой-нибудь государственной больнице в Риме — услышал бы примерно все то же самое, что и в Одинцово. Не так жутко, наверное, но разница была бы все же количественной, а не качественной. Нет никаких специфически русских национальных страданий, есть страдания людей, которых — по всему миру — с одной стороны эксплуатируют, а с другой — уговаривают терпеть.

Мое несогласие с автором не отменяет, однако, того, что «Обращение в слух» — книга крайне интересная и — по меньшей мере, в своей документальной части, — выполненная мастерски. Попутчика в поезде и бомбилу в машине мы слушаем невнимательно, с досадой («вот ведь сел на уши», например) — Понизовский в этом смысле садится на уши, да, но доказывает, что это не зря, там есть, что послушать.

Антон Понизовский. Обращение в слух. — СПб.: Лениздат, 2013

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Андрей Бунич

Президент Союза предпринимателей и арендаторов России

Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня