Культура

Пехтинг по-достоевски

Вадим Левенталь о книге Антона Понизовского «Обращение в слух»

  
519

«Обращение в слух» Антона Понизовского вышло меньше месяца назад, а книга уже выбралась на второе место в рейтинге книжного магазина «Москва», потеснив и «большекнижного» Гранина, и новую Улицкую, и двухтомного «Сталина» Радзинского. Для дебютного романа тележурналиста, согласитесь, более чем хорошо.

Критики, однако, мало: на Colta.ru книгу ругает Денис Ларионов, в «Афише» превозносит Лев Данилкин. Про первого (если только правда есть такой человек, и он не вышел из ребра, тьфу, из бедра склонного к мистификациям «кольтовского» редактора) мы знаем, что он пишет верлибры и ценит прозу Николая Кононова, — в принципе, этого достаточно, чтобы не учитывать его мнение по любому связанному с литературой вопросу. Данилкина мы знаем как человека в лучшем смысле увлекающегося, и в увлечении способного книгу перехвалить. Придется, то есть, читать.

«Обращение в слух» — докуфикшн: бόльшая часть текста — речь реальных людей, записанная на одном из московских рынков и в подмосковной медсанчасти. Несколько десятков историй от «простых русских людей» — каждый хоть раз в жизни слышал нечто подобное от шофера-дальнобойщика, от попутчика в поезде, от родственника жены/мужа; каждая история — беспросветный мрак, нелепые ранние смерти, алкоголизм, нищета, домашнее насилие, «а в целом все хорошо». Это что касается документальной части. Дальше начинается фикшн — рамка, позволяющая поставить на обложке слово «роман»: в швейцарском отеле четверо русских слушают записи и в длинных диалогах выясняют — вот про все то, про что и полагается им выяснять — про русский национальный характер, про судьбу Родины и про Достоевского.

Уже отсюда видно, что с критической оценкой возникнут проблемы. Правдивая история, которую человек рассказывает о своей жизни, не может быть плоха, она может быть только хуже или лучше записана и расшифрована. На мой взгляд, эта часть работы выполнена безупречно. Ясно, что записать живую речь «один в один» на бумаге невозможно, то есть некоторая литературная обработка неизбежна — здесь она выполнена в высшей степени деликатно, и в результате за каждой историей остается слышен живой голос рассказывающего.

Что касается художественной части, то тут к нашему Домжуру подкатывает пролетка с «ванькой»: диво дивное, не то изобрели машину времени, не то съемки исторического кино. Дело не в том, что в такой манере сейчас никто не пишет, или что этот, извините, дискурс окончательно, извините, деконструирован Сорокиным, дело просто в том, что те художественные условности, которые работали 200 лет назад, сейчас уже не работают, то есть последний раз извините, текст не опознается как художественный. Двухстраничные монологи, все эти «многозначительно сказал Белявский» и «возразил Федор с досадой», описания погоды в начале каждой главы, — как человек с бедным словарным запасом хочу спросить: are you serious?

Главный герой назван Федором в честь Достоевского, Достоевского здесь обсуждают три главы подряд, автор очевидно знаком с бахтинской концепцией полифонии у Достоевского и на нее ориентируется. По необходимости коротко: мысль Бахтина в том, что у Достоевского все точки зрения равноправны, каждая звучит в полную силу и ни одной автор не отдает предпочтения, оставляя выбор за читателем. Мысль спорная (здесь я повторяю общее место): каждый читатель классика чувствует, за кого Достоевский «болеет». Точно так же обстоит дело с полифонией и у Понизовского: то есть Белявский может разразиться длинной и аргументированной речью в защиту небытия Божьего, но после этого будет что-нибудь вроде «обсосал куриную косточку, и по подбородку потекла капелька жира».

Некоторая карикатурность присуща тут обоим главным спорщикам. Белявский — либерал и западник: «тупиковая ветвь», «отрицательный пример для других народов», «народ рабов» и весь остальной набор вплоть до «пора валить». Федор — консерватор и почвенник: «народ-богоносец», «страданием возвысимся», «полюби меня черненьким». Спор идет не только за Россию, но и (в соответствии с каноном) за сердце прекрасной девы Лели. Дева в итоге остается с Федором, синтезом этой диалектики становится любовь, и в финале Леля с Федором понимают, что что-либо говорить по поводу этих историй глупо, их нужно просто слушать. Здесь есть то, что называется логическим самоубийством, — ибо если идея автора в том, что нужно только «обратиться в слух», то зачем тогда автор выдумывает многостраничные швейцарские диалоги? — впрочем, к черту схоластику.

Карикатурность не отменяет актуальности: да, коллективный Белявский существует, причем он включает в себя как коллективного Пархоменко, уверенного в том, что всех детей лучше отдать в Америку, потому что там им будет лучше, а здесь их все равно ничего не ждет, так и коллективного Пехтина, по тем же соображениям скупающего в Америке недвижимость, — здесь пехтины и пархоменки дуют в одну, в анамнезе чаадаевскую, дуду.

К несчастью для Понизовского, он сам не замечает, как помогает им в эту дуду дуть. Потому что если лучшее, что можно сделать, выслушав — не просто пятьдесят историй об ужасах жизни в России, замысел, конечно, больше этого — выслушав ни много ни мало саму Россию, так вот, если лучшее, что можно после этого сделать — это в христианском смирении любить ближнего и молча сострадать, то это значит: пусть одни дальше воруют, а другие дальше врут.

В этом насквозь идеологизированном тексте мне не хватило голоса разума, который бы спрашивал об экономических причинах нищеты, домашнего насилия, алкоголизма и т. д., — всех русских ужасов. То есть я готов говорить и о сверхдетерминированных альтюссеровских структурах, но прежде чем переходить к русскому национальному характеру, я бы хотел все же выяснить вопрос с собственностью на недра.

Понизовский, на мой взгляд, предлагает ложную альтернативу: либо «пора валить» — либо «пусть все остается как есть»; я бы хотел поставить галочку напротив, например, «давайте останемся и что-нибудь поменяем», но такой опции в «Обращении в слух» не предусмотрено. Ложная альтернатива задана тут изначально не только в фикшн-половине, но и в документальной части. С одной стороны, ясно, что нетрагическую историю человек и рассказывать не будет — потому что чтό рассказывать-то? — то есть в кабинке у Понизовского с самого начала оказались люди с трагической судьбой, но это вовсе не значит, будто у всех поголовно жителей России судьба непременно трагическая. А с другой стороны, частный, очень дорогой отель в Альпах не может служить моделью западного мира; поставь Понизовский свою кабинку в какой-нибудь государственной больнице в Риме — услышал бы примерно все то же самое, что и в Одинцово. Не так жутко, наверное, но разница была бы все же количественной, а не качественной. Нет никаких специфически русских национальных страданий, есть страдания людей, которых — по всему миру — с одной стороны эксплуатируют, а с другой — уговаривают терпеть.

Мое несогласие с автором не отменяет, однако, того, что «Обращение в слух» — книга крайне интересная и — по меньшей мере, в своей документальной части, — выполненная мастерски. Попутчика в поезде и бомбилу в машине мы слушаем невнимательно, с досадой («вот ведь сел на уши», например) — Понизовский в этом смысле садится на уши, да, но доказывает, что это не зря, там есть, что послушать.

Антон Понизовский. Обращение в слух. — СПб.: Лениздат, 2013

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Владислав Шурыгин

Военный эксперт

Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Опрос
Назовите самые запомнившиеся события 2018 года
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня