Культура

Бить по морде человеческую природу

Старчество: Адельгейм, Чернов, Топоров

  
5578

чернов

Работы нет, денег нет, делать нечего. И кто-то сказал мне: сходи в тот журнал. Они, конечно, печатают «простые человеческие истории об известных людях», но журнал-то хороший и, может, ты тоже напишешь что-то простое и человеческое. Чего ж не написать, напишу. И я иду на встречу с главным редактором.

Как я представлял себе эту встречу? Большой кабинет, длинный стол, навстречу выходит галстук, и пафос, и легкая снисходительность в голосе. А вы, простите, чем вообще занимаетесь? Кофе хотите? Лидочка, кофе! Да я… это… ну это… писал там что-то… Ну что ж, наше издание, как вы прекрасно знаете, специализируется на простых человеческих историях из жизни ньюсмейкеров определенного уровня успешной самореализации, а вы, я думаю, догадываетесь, что иметь дело с такими людьми — это ответственная задача, но вы, возможно…

Галстук попугайский. Впрочем, я ничего не понимал в галстуках.

И я пришел. И я сидел и ждал главного редактора, и волновался, потому что не знал, как писать простые и человеческие истории из жизни известных людей, и еще потому, что лет мне было мало, а еще потому, что ничего не понимал в галстуках.

И тут навстречу мне вовсе не вышел, а выбежал, и не из большого кабинета, а из коридора — какой-то веселый, бородатый, низенький дед в безразмерной кофте. Дед — это потому, что борода у него была седая, зато глаза — ласковые и цепкие одновременно. Знаете, что это такое, когда глаза сразу и ласковые, и цепкие? Вот и я не знал, пока на меня так не посмотрели.

— Солнышко! — сказал мне веселый дед. — Солнышко, ну, о чем ты хочешь мне написать?


адельгейм

Священник ходит по псковским улицам, а за ним ходит телекорреспондент.

У священника нет ноги, ему почти 75, и вид у него скорее измученный, чем — как положено в таких случаях выражаться? — пастырский. Советская власть загнала его в лагерь, а церковная власть выгоняла его из храмов: власти меняются, обвиняемые остаются. Он рассказывает телекорреспонденту, как его сняли с настоятельства, как его сына убрали из школы, где тот был директором. Телекорреспондент заметно конфузится.

— Поедем сейчас ко мне, чаю попьем, — приглашает священник.

— А может, надо купить что-нибудь — к чаю? — спрашивает телекорреспондент.

— Да ну что вы, у нас все есть, — отвечает священник. И садится в дряхлую «Волгу».

— Это самое настоящее противостояние. Общество — и РПЦ, — объясняет он.

— А кто виноват? — спрашивает телекорреспондент.

Священник смотрит на него как на ребенка.

— РПЦ виновата, конечно, — говорит он.


топоров

Литературный критик — сильно за шестьдесят, пьющий-курящий, похожий на гнома, — каждый день пишет в блог.

Каждый день он зло и смешно ругает каких-то молдавских или одесских графоманов, несет либеральную интеллигенцию, говорит о политике или просто сообщает о том, что поставил на плиту кастрюлю, что посмотрел сериал, выпил с тем или с этим, сходил за сигаретами. Он пишет коротко и, повторяю, зло и смешно — так, что даже о сигарете, кастрюле и сериалах у него получается хорошо, даже лучше, чем про либеральную интеллигенцию.

И однажды он пишет еще об одном своем дне. Как он пошел, кажется, в магазин, как ему там стало плохо, а потом еще хуже, как вызвали скорую, как надо было вызвать ту скорую, а не эту, а деньги на карточке, но все-таки вызвали, и как врачи согласились с ним, что у него тромб, но отпустили домой до завтра, а потом еще про больницу, про операцию, исход которой — гадателен.

И когда он все это пишет, то ты — в первую минуту, конечно, — читаешь его так, словно бы ничего особенного и не происходит, — ну, скорая, ну, врачи, тромб, больница, — словно бы все, о чем он пишет, — это все те же холодильник-кастрюля, и сериалы, и молдавские графоманы. Потому что он пишет — и снова приходится повторить — так зло и смешно, так бодро и коротко, что до тебя с большим трудом, с опозданием доходит и то, сколько ему лет, и то, чем все это грозит.

А еще через несколько дней он сообщает: «Да здравствует мир без меня! Редчайшая, впрочем, …ня». И ты снова смеешься, и пролистываешь ленту дальше.

А потом он умирает.


возраст

Молодости — идет быть консервативной, насупленной, строгой, и всегда в черном. Молодости — идет быть на страже традиций, бегать за стариками, думать о смерти, о бренности-тленности, не выходить из умеренной депрессии или хотя бы тоски. Молодости — идет бережная любовь к прошлому, танцы с руинами, жизнь среди могил. Молодости — идут торжественные рассуждения о том, что всякой свободе положены свои пределы, что полезно бывает подчиняться властям, верить родителям, да хоть бы даже молиться, поститься и слушать радио «Радонеж». Молодости — вообще идет что-нибудь из себя изображать, и желательно подраматичнее и пожестче.

А что идет старости? А старости ничего не идет. На ней все висит тряпкой.

Кроме старчества.


бить по морде, плевать в лицо

Жизнь устроена так, что у нее всегда есть «нормальные решения». Жизни хочется быть «нормальной», и она знает, как это сделать.

Нормальные подчиненные шестерят перед начальством. Нормальное начальство манипулирует подчиненными и унижает их. Нормальные жены ругают мужей, боятся их, но в то же время командуют ими. Нормальные мужья пьют вдали от своих жен, изменяют своим женам, и тоже ругают их, но зависят от них и не могут без них. Нормальные подростки бузят и бунтуют. Нормальные старики нудят, плачут и длинно жалуются. Нормальные женщины никак не могут решить — продать участок и купить комнату, или лучше продать комнату, занять у свекрови и купить участок. Нормальные менеджеры крадут на строительстве и покупают в Испании. Нормальные чиновники крадут на ремонте и покупают в Испании. Нормальные интеллигенты ругают Путина и путаются в соплях. Нормальные священники делают, что им скажут — архиереи, а раньше еще и Советская власть. Нормальные люди все время смотрят телевизор. Другие нормальные люди все время пролистывают ленту.

Нет, это все — не намек на известный роман Сорокина.

Это — то, чему надо плевать в лицо, бить по морде, то, что надо топтать и уничтожать.

И как раз для этого на свете есть старцы.


что такое старчество

Старцы — это не просто какие-то пожилые монахи, сидящие где-то в скиту, но иногда выходящие к народу и раздающие ценные указания. Нет, ценные указания может раздавать и ЦК КПСС.

Старцы — это люди, которые умеют воевать с «нормальной жизнью», уничтожать ее не только в себе, но и в окружающих.

Это те, кому наплевать на то, какими должны быть начальники и подчиненные, мужчины и женщины, девушки и дедушки, правые и левые, продавцы и покупатели гнева, уныния, трусости, лени, инерции и гордыни, — и на те решения, которые подсказывает им «здравый смысл».

Старец — веселый или сердитый, в безразмерной кофте, или на одной ноге ботинок, а на другой валенок, или вообще нет ноги, или похож на гнома, или на сумасшедшего, а то и все сразу, — подходит к тебе, и глядит на тебя взглядом одновременно ласковым и цепким, и говорит тебе что-то, от чего твоя жизнь переворачивается, и ты больше не хочешь принимать «нормальные решения», а хочешь делать что-то совсем другое, но это недолго, правда, у тебя продолжается, ты сам ведь не старец, а нормальный человек, живущий нормальной жизнью, просто вывалился из нее ненадолго благодаря ему.

А может быть, старец ничего тебе и не говорит. Просто смотрит — и этого вполне достаточно.

И только совсем безнадежные люди могут решить, что для того, чтобы быть старцем — обязательно быть монахом в скиту. И что старцем не может быть приходской священник. И главный редактор. И критик с кастрюлей и сериалами.

Проблема с тем, какие бывают старцы, только одна.

Какие бы они ни были — они когда-нибудь умирают.

Но кто-то же остается?


приехали в монастырь

Дорога от Козельска не была долгой, но состояние мое оставалось самым печальным. И только когда мы переехали Жиздру и показались храмы обители, я почувствовал некоторые признаки не то чтобы облегчения, но — относительного успокоения, впервые посетившего меня в эти тяжелые дни.

Доехали. Я выбрался из коляски и мы направились в скит, куда вела узкая тропинка среди темного и тихого леса. Снег ложился на пальто, но ветра не было. Сама природа, казалось, замерла в ожидании какой-то особой, удивительной встречи.

Подходя к воротам в такой час, я готовился встретить одну пустоту. В крайнем случае, келейника, который выйдет предупредить нас, сколько и в каком месте нам предстоит ожидать.

Но вместо него — я увидал идущим ко мне навстречу совсем другого человека. Того, кому было суждено изменить всю мою жизнь. Седой, с небольшой бородкой и необыкновенно живой в каждом своем взгляде, каждом своем движении, — он улыбался и, казалось, не замечал ни сугробов, ни колючего зимнего воздуха.

— Читал я, читал, что вы там про меня написали, — засмеялся он вместо приветствия.

— Эдуард Вениаминович, — только и мог сказать я.



Иллюстрация: М.В. Нестеров «Три старца»

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Михаил Ремизов

Президент Института национальной стратегии

Сергей Обухов

Член Президиума, секретарь ЦК КПРФ, доктор политических наук

Комментарии
Новости партнеров
В эфире СП-ТВ
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня