Культура

Какой Солженицын нам нужен

Владимир Новиков к 95-летию со дня рождения писателя

  
10300

«Классик» — так именовали мы его в 1970-е годы. Для конспирации — чтобы не произносить вслух имени изготовителя той идеологической взрывчатки, которую мы тайком передавали друг другу в виде ксероксов и машинописи. И этот шифр звучал совершенно серьезно, перекликаясь с формулировкой Нобелевского комитета, присудившего Солженицыну премию «за нравственную силу, с которой он следовал непреложным традициям русской литературы» (предложил ее тогда, в 1970 году, литературный патриарх Франсуа Мориак, незадолго до своего ухода из жизни).

Что правда, то правда. В жестокий двадцатый век Солженицын был словно заслан русской классикой девятнадцатого столетия, чтобы оценить историческую трагедию Россию по вечным и незыблемым критериям Пушкина, Достоевского и Толстого. Этим он приковал внимание не только идейных смутьянов, но и эстетов-литературоцентриков. Для нас ведь «в начале было слово», языку первейшее значение придавали. Язык нас и соединил с автором «Архипелага ГУЛАГ».

В повести Ольги Новиковой «От обиды» описано, как мы оба вмиг прозрели, прочитав у Солженицына: «Пять миллионов трудоохотливых здравых семей вместе с грудными детьми посланы умирать в зимней дороге или по прибытии в тундру». Вместо банального «трудолюбивых» — отстраняющий эпитет «трудоохотливых». Одного слова правды хватило, чтобы разоблачить привычный термин «раскулачивание». Ведь у обоих нас дедушки были трудоохотливые. Один сгинул в Вятской губернии, другой в Томской… Тогда мы и помыслить не могли, что когда-то доведется вживую разговаривать с классиком, но уже вступили с ним в диалог.

Эстетически значимых русских писателей в двадцатом веке было немало. Писателей политических, вышедших на всемирно-исторический простор, — единицы. Самые известные за рубежом русские прозаики ХХ века — Горький и Солженицын. Второй ровно на полвека младше первого и в полной мере учел его негативный опыт — не покривил душой ради выгодного компромисса с властью.

Однако шапка идейно-литературного Мономаха тяжела для всякого. На мой взгляд, Солженицын сделал слишком большую ставку на классический канон, на обветшавший к ХХ веку эпопейный жанр, на консервацию русского языка и защиту его от «иностранщины». Погрузившись в социальную историю, обошел свои вниманием философскую мысль последнего столетия. Страстно морализируя, не углублялся в антропологию, в познание изгибов человеческой природы. Что он великий — несомненно, но истинная творческая гениальность все-таки неразлучна с эстетическим новаторством и с парадоксальностью картины мира. Солженицын-романист не ставит вопросов — у него заранее готовы ответы. «Красное колесо» ослаблено чрезмерным рационализмом и дефицитом философичности. С интересом слежу за многомудрыми интерпретациями заветного труда писателя, но реальной читательской перспективы у этой книги не вижу.

А в чем Солженицын истинный сын века двадцатого — это в построении собственного имиджа, в мастерском использовании пиар-технологий и в умелой работе с «кадрами». Наверное, без этого обойтись было нельзя: контрастный пример «неудачника» и «маргинала» Шаламова — тому доказательство. Но ведь, как свидетельствует описание вымышленного писателя Галахова (похожего на Константина Симонова) в романе «В круге первом», автор хорошо понимал разницу между славой и бессмертием. И помышлял о вечной литературной жизни.

Канонизация Солженицына — и на уровне общественного мнения, и на уровне государственном — может привести к утрате реального читательского диалога с писателем. Мало включить произведения в вузовскую школьную программу, надо осознать, что живо в них сегодня.

По-моему, самый нужный сегодня Солженицын — это автор «Одного дня Ивана Денисовича» и «Архипелага». Человек поступка, истинный «отчизник» (так Владимир Даль переводил иностранное слово «патриот»). Честный писатель, не тщащийся объяснить законы мировой истории и указать путь к спасению, но интуитивно ощущающий границу между добром и злом. Главный завет Солженицына — жить не по лжи. А значит, и его наследие, его реальную литературную и историческую роль не декорировать возвеличивающей ложью.

Россия (то есть все мы — и власть имущие и обездоленные) сегодня живет, конечно, по лжи. Ложь стала не такой глупой и нелепой, как прежде, во времена «строительства коммунизма» и «обострения классовой борьбы». Она сегодня успешно подгибает под себя историческую правду, припугивая нас новым 1917 годом, отвлекая пустопорожними разговорами о культуре и духовных скрепах. А мы покорно закрываем глаза на усмешливый цинизм утопающей в роскоши олигархии, на африканский уровень коррупции в нашем холодном отечестве, на бесхозяйственность правления, чреватую для нас полной нищетой. Сносим и разорительные олимпийские ристалища, и потемкинскую деревню Сколково, и пускание по миру академической науки.

Так пусть поможет нам классический Солженицын зрелого периода, еще не уставший от жизни и почестей, еще не забредший в ретроспективный тупик и свободный от гордыни всепонимания. Услышим его сильный голос из далекого 1974 года: «Самый доступный ключ к нашему освобождению: личное неучастие во лжи! Пусть ложь все покрыла, всем владеет, но в самом малом упремся: пусть владеет не через меня!».

Автор — критик, прозаик, профессор МГУ.

Фото Сергея Метелицы /ИТАР-ТАСС/

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Константин Блохин

Эксперт Центра исследования проблем безопасности РАН

Леонид Ивашов

Президент Академии геополитических проблем

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня