18+
среда, 20 сентября
Открытая студия

Николай Усков: «Я опасаюсь прогресса безумия»

Президент медиа-группы «Живи!» ответил на вопросы «СП»

  
167

«СП»: — На самом деле, вопросов накопилось немало, но, изучив эти вопросы, я обнаружил, что они во многом однотипны. Часть читателей спрашивает о судьбах России, часть интересуется судьбами нынешней политической системы и оппозиционного движения. А многих интересует, что сейчас будет со «Снобом». И я думаю, что все это было бы любопытно обсудить. В последнее время, читая «Сноб», я замечаю, что в нем присутствует литературный, тонко оформленный крен, появляется больше прозы и сама эссеистика носит более художественный характер. Это сознательный выбор или просто так получается за счет сезона?

— Ну, во-первых, сейчас сезонный литературный номер, который предполагает малые литературные формы, даже не эссеистику. Что касается остальных номеров, то я пытаюсь делать их более привязанными к моменту, более ориентированными на то, что нас волнует сегодня, более острыми. Более скандальными. Скандальной могу назвать статью про Ройзмана и про то, как в Екатеринбурге брали ройзмановские ребята притон крокодильщиков, с совершенной жуткой фотосъемкой, с изрезанными венами. Мне хочется делать журнал для молодой, но достаточно пожившей аудиторией. Для людей, которым не все равно и которым интересно что-то узнать. Мы не столько развлекаем, мы не ржачный журнал — такие журналы тоже есть и они нужны, мы работаем для тех, кто хочет почитать и подумать и, как мне кажется, стать лучше. Базовое качество моей читательской аудитории — желание стать лучше.

«СП»: — У вас есть ощущение, что аудитория как-то меняется? Ведь «Сноб» — это корпоративный проект, то есть вы завлекаете читателя, учите его. Я сам постоянно получаю вашу рассылку в музеи, на пикники. Вы зовете читателя не на пошло оптимистичные, а достаточно интеллектуальные мероприятия. Вот это задача работать с читателем, она формирует аудиторию?

— Разумеется, она формирует. Что мне вообще было симпатично в проекте «Сноб», даже тогда, когда я еще в нем не работал, это возможность выйти в оффлайн, возможность увидеть свою аудиторию, ее пощупать. Это обычные читатели, как мы с тобой, которые, как и мы, страдают графоманией, они любят вести блоги, обсуждать свои проблемы, и мне кажется, что это очень симпатичная вещь — быть вместе, а не кричать в пустоту, как делает большинство журналистов. А иногда видеть своих читателей и быть с ними на равных.

«СП»: — Ты говоришь, что «Сноб» будет заостряться, я так понимаю, что это относится и к другим проектам. Интерес к актуальному и, зачастую, к скандальному. Как это соотносится с тенденциями, о которых можно часто слышать: будто бы в прессе происходят чистки и в последнее время в тех или иных печатных изданиях и электронных СМИ происходят увольнения сотрудников и, как признаются сами журналисты, меняется редакционная политика. Вы будете заострять, а вас будут затуплять?

— Тут каждый случай нужно рассматривать отдельно. Были случаи просто неэффективной редакционно-коммерческой политики издания, в этом случае первыми страдают журналисты, которые делают, с точки зрения хозяев, не тот продукт, который хотят видеть рекламодатели и читатели. Мне кажется, они — жертвы достаточно непростой ситуации в России, а она непростая. У нас очень низкие расценки на рекламу в печатных СМИ, гораздо ниже мировых, и совершенно антипрессовое законодательство по алкоголю: оно действительно наносит серьезный удар по прессе. Мне кажется, что в этих условиях ошибки редакционной политики могут быть фатальными. То есть если на более здоровом рынке издание, имеющее такую аудиторию, может найти себе рекламодателя и достаточно неплохо себя чувствовать, то в России это, увы, не так, то есть ты должен выходить на суперприбыль.

«СП»: — Есть ощущение, что государство стало активнее влезать в работу прессы?

— Ну безусловно, и электронных средств массовой информации. Во все времена это было: и в более спокойные путинские годы, и в медведевские более либеральные — во все времена многое зависит лично от журналиста и лично от редактора. Я ухитрялся делать достаточно острый журнал «GQ». Мы сделали, например, первое интервью с Саакашвили после войны, симпатизирующее ему. И с Березовским, которое тоже было острым и скандальным. С Березовским мы два интервью сделали, и я могу сказать, что никаких звонков и попыток прикрыть лавочку не было.

«СП»: — Насколько ты управляешь журналом «GQ» сейчас?

— Я не управляю, все, я ушел.

«СП»: — Собираются ли какие-то колонки убирать? Вот Лимонова, например, не публикуют в последнее время…

— Будберг уже давно не писал, а Быков продолжает писать для «GQ», но он и для «Сноба» пишет, он вообще очень писуч, как известно. Лимонова я уже успел опубликовать, одну его вещь, и я хочу продолжить сотрудничество с ним, потому что Лимонов — один из самых ярких писателей и один из самых последовательных и честных людей в стране, с которым просто приятно сотрудничать.

«СП»: — В этом свете интересно узнать, есть ли у «Сноба» фобии в отношении авторов? И что важнее: эстетика или идеология?

— Я, честно говоря, никогда не задавался такими вопросами, меня всегда интересовало только качество текста, интересно ли его читать, достаточно ли он провокационный, наглый, актуальный, резкий. Я вообще не считаю, что глянцевый журнал должен оберегать читателя от каких-то неприятных сторон жизни. Я наоборот считаю, что сила и прелесть глянцевого журнала в его эмоциональности. Соответственно, он может ласкать и вылизывать читателя, а может бить под дых совершенно безжалостно. И этого не может себе позволить никто больше. Ну, может быть, кроме некоторых форматов на телевидении.

«СП»: — А я сталкиваюсь с тем, что у нас общество больно фанаберией такой. Что бы ты ни сделал и не опубликовал, и вполне степенные и даже интеллигентные люди сразу записывают тебя в перечень недругов. Как пример, один консервативно-патриотический лагерь сразу разражается стенаниями, стоит тебе заступиться за сидящих в тюрьме трех панк-барышень, вовсе не одобряя их и не восхищаясь, просто вылился ушат грязи. А, с другой стороны, несколько дней назад я опубликовал текст Прилепина «Письмо товарищу Сталину», и несколько степенных литераторов сказали: «Передайте ему…», вместо того, чтобы написать ответ, например. То есть некий страх полемики, страх высказывания, насколько он преодолим в нашем обществе? Как можно сочетать провокационность и диалог?

— Я считаю, что свойство нашей жизни — это некоторая инфантильность, мы предпочитаем кричать и редко сами умеем слушать, и редко умеем аргументировано спорить. Нам нравится покричать, припечатать кого-нибудь, облить грязью, а к серьезной, правильной, корректной полемике люди просто не готовы. Меня это смущает, в принципе, это отбрасывает нас очень далеко назад. Я достаточно часто ходил на ток-шоу на телевидении и заметил, что, если ты не обладаешь достаточно тренированными связками, ты не можешь ничего сказать, ты теряешься. Или если ты достаточно спокоен и интеллигентен — тоже, потому что все ток-шоу строятся на эмоциях, которые выплескиваются героями щедро друг в друга. Мне кажется, что это большая, серьезная проблема, и я всем блогерам советую, если хочется написать гадость, бить себя по рукам.

«СП»: — Может быть, это связано с тем, что наши массмедиа как-то упрощаются, вульгализируются. Я бы хотел сразу перейти к политическому разговору. Стоит ли ожидать серые списки, еще вчера черные, превратятся в светло-серые и на телевидении появятся более осмысленные передачи. Ведь во многом мы имеем дело с забалтыванием проблем, превращением дискуссии в шоу, в клоунаду или в разговор по поводу каких-то окаменевших древностей, когда два желчных старичка поливают друг друга…

— Да, это одна из отличительных особенностей нашей аудитории, которая готова обсуждать что угодно, кроме того, что касается ее на самом деле. Пенсионная реформа вызывает скуку, хотя это та вещь, которая касается в той или иной степени всех, а Сталин оказывается гораздо интереснее для этой аудитории.

«СП»: — Спрашивают по поводу осени, по поводу политических событий, которые можно ожидать. Действительно ли политический протест, наблюдаемый с декабря, может приобрести больший масштаб или наоборот, что оппозиция в разнородном виде выдохлась?

— Статистические исследования свидетельствуют о том, что протестные настроение примерно такие же, какие были в декабре, или даже чуть-чуть подросли. Я, честно говоря, в эффективности митингов очень сильно сомневаюсь. Мне кажется, что Путин дал всем понять, что собирается сидеть в Кремле всерьез и надолго, и вся эта возня его не столько пугает, сколько раздражает и забавит. Он, очевидно, использует протестные движения для укрепления власти в рамках ядерного электората. Им важен внутренний враг, эти разжиревшие москвичи, созданные им же, что вот эти вот разжиревшие лентяи еще чего-то там хотят, хотя и так купаются в роскоши. Мне кажется, что Путин очень четко поймал зависть провинции к Москве и использует ее в своих интересах. Поэтому я, честно, не знаю, что делать, я очень рад, что я не лидер оппозиции, потому что я должен был бы говорить какие-то слова, а я могу их и не говорить. Моя функция — отражать события и комментировать их.

«СП»: — Спрашивают по поводу Прохорова. Если Прохоров оппозиционер, то почему не видна его деятельность?

— Мне сложно отвечать, он мой начальник, и я не очень понимаю, на самом деле, как он видит свое будущее в создаваемой им партии в ближайшей перспективе. Но в любом случае мне кажется, что инициатива, связанная с созданием гражданской платформы, может оказаться очень интересной. Это действительно партия нового типа, такая сервисная служба для гражданского общества. Поживем — увидим. Может быть это будет самое интересное, что будет происходить в мрачное шестилетие, семилетие…

«СП»: — Досидит ли имярек до.

— Мне кажется, что досидит. У этого режима есть опора, прежде всего от тех, кто финансового зависит от власти. Путин довольно талантливый политик, именно публичный политик, он аудиторию довольно ловко держит и контролирует. Эта аудитория может от него отвернуться, если начнутся какие-то социальные…

«СП»: — Насколько это вероятно?

— У меня есть ощущение, что волна кризиса неизбежна, она скажется на цене на нефть, но у России есть достаточный запас прочности, а дальше цена на нефть опять пойдет вверх, года через два-три, и все опять устаканится.

«СП»: — Можно ли ожидать усиления репрессий?

— Я почти уверен, что посадят Навального. За «Кировлес». Дай Бог, чтобы не посадили. Я могу, конечно, ошибаться, но если оценивать все шаги власти, начиная с инагурации, нам постоянно дают понять, что разговор теперь короткий с оппозицией. Если мы вас ни на чем поймать не можем, мы вас на чем-нибудь да поймаем. В сортире найдем и в сортире замочим. Я очень давно чувствую себя неуютно в России, но что поделать?

«СП»: — Если посадят Навального, то могут закрыть и «Сноб».

— Теоретически может случится все.

«СП»: — Или ты считаешь, что пространство СМИ оно более защищенное и менее опасное?

— Тут зависит от того, как ты соблюдаешь законодательство. Есть определенные правила игры, которые хорошо соблюдать и знать, что ты можешь что-то нарушить, но ты должен четко понимать и прогнозировать последствия. Во всяком случае, мне всегда удавалось делать то, что я хочу, абсолютно не прогибаясь ни перед кем. Мне всегда были интересны люди с той стороны.

«СП»: — Мне, как пишущему человеку, вообще все люди интересны.

— Мне кажется, что проблема очень многих оппозиционных изданий в том, что они не хотят видеть ту сторону вообще. Она для большинства изданий, как тьма, тьма неразличимая.

«СП»: — Да, и зло с большой буквы.

— Мне кажется, что власть всерьез не относится ни к одному из лидеров оппозиции и рассматривает их как странных людей, не пользующихся никакой популярностью. Что-то они тявкают на нас, пытаются ущипнуть за попу, как-то это все странно. Они очень несерьезно относятся к лидерам оппозиции, и, может быть, они отчасти даже и правы.

«СП»: — А могут ли вырасти в нынешних условиях лидеры оппозиции или это невозможно?

— Они могут, но, на мой взгляд, для того, чтобы формировалась серьезная оппозиция власти необходима какая-то свобода. Отсутствие возможности обращаться к широкой аудитории посредством телевидения, маргинализирует оппозицию с самого начала, превращая ее в некое виртуальное явление. Это, может быть, и неплохо, но мне кажется, что таким образом оппозицию подталкивают к непарламентской борьбе, к революционной что для России, в любом случае, будет означать крах полный.

«СП»: — Можно ли ожидать, что или этой осенью, или через несколько лет случится бунт, или бунтик, что какое-то количество людей перейдут к этим действиям, которых мы сегодня так опасаемся. Сегодня у нас вышло интервью Ильи Азара с Ильей Пономаревым, который вернулся от Михаила Ходорковского и рассказывает о своем свидании с заключенным и прогнозирует развитие событий по киргизскому сценарию.

— Надо быть в Киргизии, чтобы разбираться.

«СП»: — Я был в Киргизии. Мне кажется, что у России гораздо больше запас прочности, и это стабилизирует.

— Мне кажется, да. Москва, а все революции делаются в столицах, Москва — город богатый, сытый и к революции совершенно не готовый. Я боюсь другого, я боюсь терроризма прежде всего.

«СП»: — Это народовольцы?

— Да. Потому что уже появились случаи нападения на судей, прокуроров, постоянно поджигают что-то, это постоянно проскальзывает. Пока этого очень мало, это не создает информационного шума, но у нас большие традиции политического терроризма и я понимаю логику политического терроризма. Он ведь следствие бессилия, когда ты не можешь никаким другим способом изменить систему, но и не можешь не действовать. Нужно понимать психологию этих политических террористов, я вот этого опасаюсь. Я опасаюсь вообще прогресса безумия.

«СП»: — Мне кажется, что опасность состоит в том, что эти действия будут направлены не только против власти, это будет взаимный протест. Значит, разные разгоряченные люди, которых и власть будет натравливать друг против друга, будут сводить счеты.

— Уже сейчас есть избиения оппозиционных лидеров, журналистов. Мне кажется, что уже какие-то переходы к радикализации и перехода к уличным столкновениям есть. Один случай с Кашиным чего стоит. Мне кажется, что все это крайне опасно. Обострение безумия чем оно опасно, это нагнетание ненависти, вот Pussy Riot, идет стравливание общества, длительное обсуждение этой проблемы. Люди с неустойчивой психикой могут себя повести совершенно непредсказуемо в следующий раз. Напасть на патриарха в момент богослужения, например…

«СП»: — Мы уже сейчас это видим. Я получаю кучу писем от людей, которые говорят, что если Pussy выпустят, то мы их сами умертвим.

— Вот. Это ни к чему хорошему не приведет, власти уже сейчас нужно думать о каком-то клапане.

«СП»: — А сейчас власть наоборот заигрывает с этими эмоциями.

— Это самое опасное, потому что в не меньшей степени она участвует в нагнетании того безумия, в которое погружается Россия. Это действительно безумие, причем оно обоюдное.

«СП»: — Да, это главный вопрос: какова терапия при взаимодействии с этим безумием. Есть несколько вопросов. Верите ли вы в мудрость толпы? Спрашивает Евгения Кравченко. Это вопрос не столько про большую толпу, а вопрос про то насколько сейчас можно перейти к нормальным демократическим процедурам.

— Я прекрасно помню конец 90-х, когда в обществе крепло желание обрести такого русского Пиночета, потому что казалось, что демократически избранный парламент не справляется с теми задачами, которые ставит страна перед ними, потому что он парализован слишком большой фракцией коммунистов. И те назревшие изменения, которых так хотела посвященная элита для страны и те люди, которые поддержали эту посвященную элиту в 91, они буксовали. И вот сейчас придет этот русский Пиночет, который быстренько создаст эту антидемократическую систему на время, потому что большинство граждан просто неспособны выбрать нормальный дееспособный парламент. Отчасти эти люди были правы, только нужно понимать, что всякий раз, когда ты передаешь власть диктатору, то в той или иной степени ты отказываешься добровольно от своей власти. Я, конечно, не очень верю в то, что русский народ способен избрать нормальный дееспособный парламент. У меня есть на этот счет определенные сомнения, хотя бы потому что они с таким упорством голосуют за Путина. Но с другой стороны, иного пути-то нет, в конечном итоге нужно пробовать.

«СП»: — Или менять конституцию? Это тоже один из частных вопросов.

— Я не знаю точно, потому что если сейчас ввести полностью демократические и прозрачные процедуры избрания губернаторов и государственной думы, то мы получим такую полуфашисткую думу с небольшой фракцией КПРФ.

«СП»: — А нет ощущения, что даже самые отчаянные персонажи научились договариваться? У меня есть такое ощущение на этих шествиях оппозиционных, когда одним рукавом вдоль Тверского бульвара идут левые, другим националисты, и каким-то образом они так мило обтекают друг друга…

— Ну какой-то консенсус, безусловно, просматривается.

«СП»: — Может быть, одновременно с тем, что выросла глуповатость общества и нетерпимость, и одновременно с этим умение находить компромиссы, по крайней мере, среди публичных персон. Мне кажется, оно тоже появилось. Может быть, сам Интернет этому способствует? Я думаю, что это как раз к вопросу о СНОБе и о тех дискуссиях, которые постоянно разворачиваются на этом портале. Возможно ли в России, в новой России 21 века какое-то пространство, в котором говорили разные люди и при этом не вцеплялись друг другу в глотку?

— В идеале — да, к этому хотелось бы стремится. Вот почему у нас был консенсус на демонстрациях? Потому что эти демонстрации были против. А когда демонстрации за что-то, тогда консенсус закончится.

«СП»: — Николай Ющенко спрашивает: «Николай, а почему вы не в большой политике? Ведь вам есть что сказать, вы пример для подражания». На самом деле, вопрос простой: нет ли желания от медиа перейти к политической деятельности?

— Сейчас нет, потому что мы имеем имитацию политической деятельности, я не могу быть лидером оппозиции, потому что я не разделяю большинство радикальных лозунгов и поэтому совершенно не гожусь для лидера оппозиции. Я бы, может быть, попробовал бы заниматься системной политикой, если бы она существовала, но ее нет, а быть статистом, муляжом я не умею и не хочу. У меня есть какая-то предрасположенность, не случайно я пошел сначала на исторический факультет, потом занялся журналистикой, видимо, поза наблюдателя мне ближе, чем какая-то активная жизненная позиция и активная деятельность. Историей в России очень интересуются, больше интересуются, чем настоящим днем, такая ностальгирующая страна. Мы никак не можем договориться о каких-то базовых критических оценках нашего прошлого. Наше прошлое по-прежнему расколото и полно мифов, поэтому раз история остается таким больным предметом, то остается простор с одной стороны для мифотворчества, а с другой стороны для развенчивания этих мифов. Конечно, история сейчас очень востребована, но я в этих полемиках стараюсь участвовать как можно меньше, потому что большинство из них сознательно навязываются политтехнологами прокремлевскими, поскольку позволяют очень эффектно слить протест. Скажем, триумфальная реабилитация Столыпина масштабнейшая, когда достаточно талантливый политический деятель превращается в бога и героя.

«СП»: — Есть ли смысл в разговорах об отечественной истории? Может быть, как французам, закрыть глаза и идти дальше?

— Я бы, честно говоря, давно бы предложил перевернуть страницу, потому что договориться мы не сможем, а профессиональные историки слишком скучны и занудливы, чтобы читать их книги. А хорошей исторической беллетристики немного и очень немногие ставят перед собой задачу информирования, многие ставят политические задачи и это такая, скажем, терапия. У нас нет культуры популяризации, у нас есть культура построения мифов. Потому что, как строили мифы еще при царях, так продолжают строить и сегодня. Строил Сталин, естественно.

«СП»: — Конечно же, стране и нации необходимы некие герои прошлого, какими бы не были реальные люди.

— Это, как правило, ведет к нацизму. Увлечение прошлым приводит к нацизму, по крайней мере, оно привело Германию.

«СП»: — В той же Америке и Европе есть герои, они как некие примеры, ориентиры…

— Понимаете, в Америке они же тоже у интеллектуальной публики вызывают скорее иронию. То есть, никто всерьез не будет говорить о Вашингтоне, как об идеале. Понятно, что в официальных речах он идеал, как и Франклин, но интеллектуальная Америка смотрит на это с улыбочкой, что, типа, для лохов эта вся пропаганда. И, мне кажется, что это нормальное здоровое отношение к прошлому, а жить надо все-таки настоящим. Не нужно творить себе кумиров, не нужно мифологизировать прошлое, оно прошло. Оно было таким, каким было и наш настоящий день следствие, конечно, этого прошлого.

«СП»: — У нас же еще есть борьба мифов. Когда очередная власть выстраивает очередной миф, превозносящий ее до небес, она обрекает себя на крушение этой башни. И каждый раз новая власть опровергает прежнюю. И сейчас есть ощущение, что через существующую власть прорастает черный отрицательный миф. Есть ощущение, что постскриптумом к действующей власти будет ее тотальное опровержение?

— Оппозиция видит во власти тьму. И уже сейчас создается историческая оценка путинской эпохи, она будет очень политизированная, резкая, негативная. Неприятие всего того, что было. Хотя, я считаю, первый срок Путина был вообще достаточно успешный, а далее началось закручивание гаек, посадка Ходорковского, уход в мистицизм. В целом, для людей это было одно из самых счастливых десятилетий после 13 года.

«СП»: — А, как историк, ты как прогнозируешь дальнейшее? Возможно время потрясений или вот этот 13 год, как ты говоришь, он будет растянут?

— Я считаю, что сейчас мы живем в другое время, серьезных потрясений не может быть в принципе, потому что Россия не Киргизия, Россия не Ливия, тут глупо сравнивать наш уровень жизни и наш уровень испуга после революции 17 года с этими дикими девственными нациями, живущими достаточно дискомфортно, бедно. А в России нет таких предпосылок, да, и в России 13 года не было особенных предпосылок для революции. Потребовалась большая мировая война, которая обрушила всю старую Европу, а не только Россию. Ничего подобного я в ближайшем будущем не вижу.

«СП»: — Многие ощущают приближение больших серьезных глобальных конфликтов. Как тебе кажется, мир гуманизируется или мы находимся на пороге новых ужасных кровопролитий?"

— Как ни смешно, мир гуманизировала атомная бомба. Безусловно, если бы не было ядерного оружия, то передрались бы заново. Мне кажется, что большой глобальной войны быть просто не может. Тем более, что в ней нет особого смысла, сейчас захват рынка происходит путем сделок и переговоров, а вовсе не путем насилия. Да, конечно, будет нарастать конкуренция за ресурсы, нарастать конкуренция за народонаселение, за рынки, но так или иначе наше общество, в условиях наличия ядерного оружия, научилось все эти вопросы решать путем переговоров и сделок.

«СП»: — Есть и такие как бы личные вопросы на тему гламура: Николай, вы могли бы себя отнести к новой формации людей-гламуропитеков? Вообще что такое гламур в современной России? И как он будет уживаться с прогнозируемым тобой арестом Навального? Часть людей будет употреблять карпаччо и гаспаччо, а в это время Алексей будет находиться в застенках и Удальцов будет находиться в застенках?

— Безусловно, жизнь будет продолжаться. Я считаю, что гламур серьезно мифологизирован. Это вообще идеологема, гламура не существует, существует определенный уровень жизни, уровень потребления, существуют определенные стилистические решения, которые можно назвать гламуром. То есть, если ты пьешь шампанское, то, ты что, гламурный? Это как-то странно.

«СП»: — Смотря в какое время суток.

— В какое время суток, по поводу или без повода. Но мне кажется, что все это так надумано, что даже не хочется обсуждать. И во многом это было придумано кремлевскими политтехнологами.

«СП»: — Есть ощущение, да.

— Это стравливание Москвы и провинции, богатых и бедных. Это то, чем занималась власть на протяжении нескольких сроков.

«СП»: — Попытка играть с магическими константами.

— Тем не менее, власть очень гламурна, если брать эту идеологему. Со всеми этими прекрасными дорогими часами.

«СП»: — Кстати, вот по поводу этих возможных точечных репрессий, ты ожидаешь, что они будут носить точечный характер и будут выбираться какие-то фронтмены?

— Да, безусловно.

«СП»: — Люди спрашивают: а реакция пресловутого международного сообщества, она будет по-прежнему пустой или же посадки некоторых молодых людей могут повлечь за собой последствия?

— Мне кажется, что одна из проблем нашего Владимира Владимировича, что он сдает много козырей нашим западным коллегам, потому что в политике не существует давления ради давления. Ах вы такие, значит, уроды, вот мы сейчас примем список Магнитского и всем вам хана. Понятно, что результативность списка Магнитского, как некой законодательной инициативы минимальна.

«СП»: — То есть он не будет работать?

— Ну, эти не будут ездить, будут ездить другие. Путину же все равно, отпустят ли некого Пупкина или Козявкина, или он тут сгниет. Но Магнитский это очень большой козырь при переговорах, это постоянная возможность давить на Кремль по тем или иным вопросам и со временем этих козырей будет слишком много у наших партнеров. И я думаю, что сирийский вопрос уже наверняка обменян.

«СП»: — Или вот заявление главы РЖД, нашего великого патриота Якунина, что надо активнее пользоваться российскими железными дорогами.

— Ведь они же тоже с легкостью воспроизводят мифологию холодной войны. Им тоже удобно иметь Россию в качестве нелепого медведя, угрожающего мировому сообществу. Это тоже те болевые точки, которые начинают мгновенно реагировать у их граждан. Потому что у них электорат тоже достаточно старый, он не только в России старый.

«СП»: — Но, на твой взгляд, обольщаться морализаторством ни в коем случае не стоит. То есть если кого-то нужно будет закрыть, то это будет осуществлено без препятствий?

— Я думаю, да. Ходорковского же они проглотили.

«СП»: — А в чем задача этих точечных наказаний, этих недорепрессий, как многие говорят? Чтобы сбить эту волну протеста, чтобы людей стало выходить меньше или просто или это такая полуголовная манера думать, что всякий, кто бросает вызов должен немедленно получить ассиметричный ответ?

— Здесь же очень виден месседж, вот эта фраза Вышинского знаменитая: «Что? Вы еще не сидите? Это наша недоработка». Здесь явный месседж, который заложен в основание всей системы безопасности страны. Что не существует никакой презумпции невиновности, мы пришьем любое дело. И Путин, как потомок Вышинского и чекистов, просто дает понять это.

«СП»: — Вопросы есть разные, в том числе и специфические. Есть вопрос про суда. Как вы относитесь к судам? В том числе и арбитражному. А другой человек, кстати, парирует: Я больше яхты люблю.

— К судам я пока не отношусь никак, к счастью. (Смеется).

«СП»: — Это вопрос, скорее риторический, когда мы говорим о нашей системе.

— Это карательная система. Понятно, что искать в ней правосудия довольно сложно. Во всяком случае, она крайне неэффективна. Наверное, в ряде случаев она может вас защитить, но у меня в целом нет к ней никакого доверия и как всегда в России, лучше не попадаться.

«СП»: — Валентина спрашивает по поводу коррупции. Она считает, что коррупция разрослась до невероятных размеров к 12 году.

— Мне кажется, что действительно Россия сегодняшняя напоминает Россию феодальную, поскольку любой чиновник рассматривает свою должность, как кормление. Это исторический термин. Чиновникам жалования не платили, им давали территорию, чтобы они с этой территории собирали налоги и сборы. Понятное дело, что они обирали и грабили нещадно, ведь они прекрасно знали, что потом будет ротация кадров и их перекинут на другую работу, может быть, менее хлебную и интересную. Эта система абсолютно точно воспроизведена в России сегодня. Это очень печально, потому что это не только кризис гражданского общества, это кризис государственности, как современного института. Та государственность, которую пытался создать Петр, да, с кучей ошибок, но он пытался создать государственность нового типа, заменить эту феодальную модель. Это государство практически мгновенно было демонтировано. Сейчас верные люди держат куски страны, куски пирога и все, что они могут собрать с этих кусков.

«СП»: — И одни вассалы начинают цапаться с другими.

— Да.

«СП»: — Некоторые, может быть, это конспирологическое сознание, связывают последние события с конфликтами среди разных секторов власти. Есть мнение, что одна рука не совсем подозревает, что делает другая.

— Очень возможно, потому что бардак вообще свойство России. И нарастающий бардак в верхах он всегда был. Только при сильных правителях его было мало. А Путин, как мне кажется, не является сильным правителем. Мне кажется, что он достаточно мягкий и добрый человек, как мне представляется. А вот те люди вокруг они очень четко чувствуют, как много зависит от того, сохранят они эту систему или разрушат ее. Мне кажется, что вот это окружение уже давно борется за власть, за перераспределение тех или иных должностей, контрактов и прочего. Это тоже свойство любого феодального государства, оно всегда стремится к раздробленности.

«СП»: — Окружение может однажды съесть свою главную фигуру?

— Если оно почувствует, что эта фигура перестала удовлетворять требованиям момента, то всерьез часть элиты рассматривала Медведева, как более разумного кандидата на следующий срок.

«СП»: — Как историк, ты с каким бы периодом провел аналогию, глядя на сегодняшнюю Россию? Действительно ли период феодализма?

— Мне кажется, что это период 15−16 века. Если брать российскую аналогию. Очень трудно сравнивать с западной Европой, которая базируется на римском фундаменте, на фундаменте римской империи. Средневековые люди думали, что они продолжают жить в античности, они не считали себя средневековыми, они говорили на том же языке, пользуясь римским правом. Читали римских писателей. В принципе, их правители называли себя цезарями и августами. В принципе, параллели с западной Европой они труднее даются. Но для западной Европы это, конечно, 12−13 века.

«СП»: — Может быть, уместнее говорить о 20 веке, та же Латинская Америка. Может быть, даже у нас африканский режим, потому что, если смотреть на черный континент, там были и концентрация власти, и один и тот же человек и действие приближенных. В конечном счете, все это насильственно или ненасильственно проходило. Можно ли говорить о том, что есть какие-то пересечения и переклички с 20 веком?

— Здесь просто нет никакого противоречия между тем, что говоришь ты и тем, что говорю я. Просто наша голова очень засорена марксисткой периодизацией истории с общественно-экономическими формациями. Я считаю, что при определенных условиях, те или иные элементы…

«СП»: — Формации возобновляются?

— Да. Формацию возобновляются. Мы не движемся к светлому будущему. Мы можем забыть это. Мы движемся по какой-то своей траектории, мы не знаем куда.

«СП»: — Быков, например, считает, что вообще все идет по спирали.

— Может быть по спирали, это тоже одна из версий, мне кажется, что при определенных условиях и США могут превратиться в феодальное государство. Должны быть определенные условия. То что рабство оказалось живучим. Никуда не исчезло и мгновенно при определенных условиях возобновляется…

«СП»: — Также как каннибализм.

— Ну, каннибализм это не форма социальной организации. А рабовладельческий строй, ну, при Сталине был типичный рабовладельческий строй, когда миллионы людей были превращены в рабов.

«СП»: — А может ли в России возродится прямое крепостное право?

— Ну, оно было при Сталине, просто сейчас в нем нет смысла.

«СП»: — Все-таки, в 21 веке мы говорим о несколько ином характере общества.

— Это несколько иной характер, но все-таки феодализм то есть. Я его вижу очень четко. Есть верные, это, кстати, исторический термин. Фиделис, по латыни. Это верные короля. Вот кооператив Озеро. И эта вот система проецируется ниже, ниже, шире, шире, шире. И всякий раз речь идет не о собственности, а об условном владении. Никогда не получаешь все навсегда, более того, мы даже своими квартирами не владеем. Будешь себя плохо вести — всего лишишься. А может, даже если будешь себя хорошо вести, все равно лишишься, потому что ты холоп и никто. А нам захотелось это взять. Практика показывает, что это сосуществует. Суд, который абсолютно контролируется властью, я уже не говорю про церковь эту чудесную.

«СП»: — Что ты пишешь сейчас? И успеваешь ли ты редактировать «Сноб» и писать?

— Я пытаюсь придумать сейчас. В муках рождается герой 19 века, пока никак не могу поймать его интонацию. Читаю очень много, в свободное время я очень много читаю. Все бумаги и письма Петра Великого прочел, мемуары современников, но интонацию не могу пока никак найти. Я там нашел один детективный сюжетик, потому что мне всегда нравится выстраивать повествование вокруг реального сюжета и просто его развивать. Потому что мне кажется, что историки не сумели его развить и исследовать достаточно глубоко. Но пока это в стадии работы. Может быть, просто мне новая работа мешает сосредоточиться на своем исследовании и слишком много требует от меня сейчас.


Смотреть видео на: Youtube или Svpressa



Часть 1:



Часть 2:



Часть 3:



Часть 4:


Онлайн-трансляция:

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Смотрите ещё
Последние новости
Цитата дня
Комментарии
Новости партнеров