18+
четверг, 19 октября
Открытая студия

К. Серебренни­ков: «Я не бунтарь. Бунтари в тюрьме сидят»

Режиссер, художестве­нный руководите­ль «Гоголь-центра» ответил на вопросы читателей «СП»

  
192

Сергей Шаргунов: По поводу твоего прихода в Театр Гоголя — многие задают вопросы, что теперь с театром, каковы новые спектакли. Как я понимаю, что многое перенесено из того же МХАТа.

Кирилл Серебренников: — Нет, ничего из МХАТа не перекочевало. Я снял весь репертуар, все начинается заново. «Гоголь-центр» — это такая открытая ситуация, мы начали работать 2−3-го февраля. Мы очень радуемся, что на тех спектаклях, которые идут, — аншлаги, люди их смотрят, покупают билеты, стоят очереди в кассу. Спектакли, которые идут сейчас — это спектакль Седьмой студии «Отморозки», наша с Захаром Прилепиным работа. Это был как независимый проект, мы играли его в мастерских МХАТа, потом играли на Винзаводе. Но сейчас они обрели свою сцену, 2 аншлаговых зала на «Отморозках». Сейчас были Гоголь-вечера, спектакль Володи Панкова и SounDrama, еще одного резидента «Гоголь-центра». Сейчас будут «Метаморфозы» Седьмой студии. А между этим потрясающий был вечер с Аллой Демидовой, она читала «Темные аллеи». Прошла премьера «Митиной любви», спектакля Влада Наставшева, в котором заняты артисты Седьмой студии Саша Ревенко и Филипп Авдеев, а также музыкальных проектов, проектов клуба «Гоголь-плюс». Одна из тем разговоров была «Журналист, где ты сегодня, с кем ты, зачем ты». Пришли звезды журналистики, в том числе уволенный с OpenSpace Максим Ковальский, которые рассказывали, для чего сегодня нужна профессия журналиста, осталась ли она.

СШ: — Вы просто даете площадку для разговора?

КС: — Да, люди записываются на разговор через наш сайт и приходят, слушают, задают вопросы.

СШ: — Отталкиваясь от темы разговоров, как ты думаешь, насколько это важно вообще и не планируете ли вы публичных острых дискуссий, столкновений людей полярных воззрений, чтобы что-то рождалось?

КС: — Это большое заблуждение журналистики. Я все время слышу: давайте предоставим слово и тем, и другим. Во-первых, это не всегда заканчивается в России хорошо, потому что люди друг друга часто не слышат, орут и никакого рационального зерна из этого не происходит. В результате все это получается «желтым»: публика смотрит, как люди, отстаивающие противоположные точки зрения, друг друга метелят. Таким образом происходит дискредитация и идей, которые эти люди отстаивают, и вообще всей темы. Может, не надо этих петушиных боев, бульдожьих схваток? Может, в одном случае надо одним предоставить спокойное слово, в другом случае — другим, а публика, зритель разберется, что ему ближе.

СШ: — Ты знаешь, это один из подходов этой открытой студии (имеется в виду «Свободная Пресса» — ред). Я стараюсь приглашать людей совершенно разных, которые при встрече не стали бы друг с другом здороваться, при этом вежливо и по-доброму говорить с ними и давать возможность им открыться со своими взглядами. Как ты думаешь, то, что известно по деятельности «Театра.doc», — некая грань, которая у них смывается между социальным, будничным и собственно пьесой, искусством. Эта грань важна, ощутима?

КС: — Это не «doc», для нас элемент художественной составляющей должен быть большой. Те спектакли, которые у нас будут делаться, будут делаться не по принципу независимости или по принципу документальной точки зрения, нет. У нас театр, имеющий художественное направление. Здесь важна точка зрения автора, точка зрения художника, субъективный взгляд художника. И пусть нас обвинят в немодной сегодня «сделанности». «Театр.doc» — это реакция на «сделанность» театра, его изощренность, искусственность в смысле «от искусства». Для того, чтобы понимать искусство, нужно быть просвященным, зритель должен понимать условность, должен понимать, как это искусство читать. А «Театр.doc», отказываясь от искусства, идет в определенный нарратив.

СШ: — С другой стороны, как мне кажется, тебе как художнику, режиссеру, социальность сама по себе близка, но ты как-то с ней особенно работаешь. Все-таки в чем специфика «Гоголь-центра», есть какой-то почерк или какой-то общий стиль, о котором можно говорить?

КС: — Мы договорились с нашими резидентами, компаньонами и сам с собой я тоже договорился, что «Гоголь-центр» будет площадкой, где возможно то, что невозможно в других театрах. По разным причинам — либо тематически, либо художественно. Мы будем стараться, чтобы наш репертуар не был похож на другие репертуары.

СШ: — Какого рода это будет отличие?

КС: — И стилистическое, и тематическое. Мы будем делать спектакли по киносценариям, у нас будет трилогия по фильмам Ларса фон Триера «Идиоты», Лукино Висконти «Рокко и его братья» и Фассбиндера «Страх съедает душу». Три московских драматурга сделали адаптации этих историй к какой-то московской реальности. Это один из путей создания другой драматургии. Дальше у нас будет большая лаборатория по спектаклям, сделанным на основе советских киносценариев. Мы эту ниву будем разрабатывать.

СШ: — А какого рода фильмы?

КС: — Это интересно, молодые режиссеры выбрали фильм 1960-х годов, совершенно романтический — «Июльский дождь». Выбрали фильм «Девять дней одного года», для меня это было удивительным, выбрали между тем и «Светлый путь» Александрова — агитку сталинскую. Ну наверное, они что-то из этого сделают, чувствуют уместность этого материала в сегодняшнем дне.

СШ: — Сегодняшний день, об этом тоже есть вопросы. Кого ты привел с собой в театр — это большая толпа или несколько человек.

КС: — Во-первых, это команда людей, которая сейчас занимается организацией всего дела, потому что мы начинаем с нуля. Мы отказались от той советской инфраструктуры, остатки которой были в Театре имени Гоголя, и делаем все заново. Принцип формирования театра — через резидентов, то есть когда работают 3−4 резидента и каждый из них вместе или сам по себе делает продукцию, спектакли по заказу «Гоголь-центра». Там работает «Седьмая студия», это тот коллектив, который как бы мой, SounDrama Владимира Панкова и компания «Диалог Данс», занимающаяся современным танцем. Плюс есть артисты из бывшего Театра Гоголя.

СШ: — Читательница Ирина Долгова спрашивает: «Ваш приход в Театр Гоголя был отмечен своеобразным протестным движением — попыткой бойкотировать вас. Как шло преодоление этого негатива, насколько поредел коллектив?» Еще один вопрос такого же рода: «Удалось ли актерам старой труппы Театра Гоголя вписаться в новые предлагаемые обстоятельства?»

КС: — Вы будете смеяться, но первыми активно вписались старые актеры театра, которые работали по 50, 40, 30 лет. Он все востребованы, репетируют уже на трех репетициях. Их всех молодые режиссеры просто с руками, с ногами схапали в свои проекты, потому что это хорошие артисты, с опытом, находящиеся в приличном творческом состоянии, и они будут востребованы. На данный момент практически никто не уволен, несколько людей ушло по собственному желанию. Абсурд ситуации заключается в том, что мы по закону не можем уволить людей, у которых бессрочные­ контракты. В каких-то случаях это плохо, потому что это плохие артисты и от них нельзя избавиться.

СШ: — А что за протестная шумиха? Когда мы вывесили наш анонс, со мной связывались некоторые протестующие и даже хотели, так сказать, подловить партизанским отрядом, прийти с камерой. Я этому воспрепятствовал, потому что они имеют возможность тебе задавать вопросы в другом месте. Но, конечно, этот шум доносится даже до тех людей, которые не обращают внимания на ситуацию вокруг театра.

КС: — Шум, наверное, связан с тем, что я — единственный случай назначения худрука, который не согласован с труппой. Обычно труппу спрашивают: как вы относитесь вот к этому худруку, а как к этому? Это ситуация абсолютно ненормальная, это абсурдно и неправильно, потому что артисты — это государственные служащие, это не их личный театр. Демократия или что-то такое может быть, если они этот театр выкупили, и тогда они будут брать тех начальников, которых они очень хотят. Как я понял, протесты были не против меня персонально, а потому что у труппы не спросили. Я считаю, что труппу и не должны спрашивать. Если бы я был начальником от культуры, я бы поступал именно таким образом. Как мы знаем, одни из самых успешных проектов русского театра были, когда худрука назначали без учета мнения труппы. Труппа всегда будет себе брать человека, с которым комфортно, удобно, можно договориться. Но это не всегда ведет к искусству и оборачивается хорошими результата­ми.

СШ: — Твой приход означает радикальный передел того, что представлял из себя Театр Гоголя?

КС: — Не передел, а переделку. Нас просто еще обвиняют в рейдерском захвате, на что я всегда говорю: ребята, вы нас обвиняете в идиотизме, потому что захватить самое гнилое и тухлое место…

СШ: — По твоей оценке, чем был Театр Гоголя до этого?

КС: — Сейчас не очень этично говорить о тех людях, которых уволили. Уволили понятно за что — департамент был недоволен их работой.

СШ: — Многие читатели смотрят на эту ситуацию, что был достойный классический театр и пришел разрушитель Серебренников.

КС: — Это не так. Это сознательное заблуждение.

СШ: — А ты идешь на разговор с теми, кто работал до этого?

КС: — Я даже встретился с труппой. Правда, я не понимаю, что такое труппа в данном случае, это разговор со стаей. Я разговор со стаей не понимаю. Я говорю: если это театр, то я хочу разговаривать с каждым актером персонально. Я потратил несколько дней, чтобы поговорить с каждым. А люди, которые понимали, что не будут востребованы из-за конкуренции, они препятствовали моему общению с каждым человеком отдельно, они хотели быть вожаками стаи. Для меня театр — это собрание единомышленников, личностей, прежде всего, для них — это стая.

СШ: — Те, кто уволен, найдут себе применение?

КС: — Еще никто не уволен. Те, кто увольняется, наверное, знают, куда они увольняются. Те, кто уйдет, наверное, будут искать себя в каких-то других театрах. Некоторым артистам я говорил: я предлагаю вас уйти не потому что вы плохие, а потому что мы не сработаемся, мне нужны другие артисты. Это нормально, театр строится на любви, на взаимном доверии, понимании.

СШ: — Семья Сапуновых спрашивает. Они пишут, что живут рядом с Гоголевским, были завсегдатаями, но цены кусаются.

КС: — Я могу обрадовать семью Сапуновых тем, что у нас будут скидки для жителей микрорайона, существенные. Билеты на спектакли у нас от 300 до 2500. Но мы хотим, чтобы была система скидок. Чтобы люди, которые живут рядом, имели скидки, студенты, чтобы была профессиональная скидка, журналистская. Мы отказались от проходных, от бесплатных билетов, их практически не будет совсем. Но для представителей прессы мы будем выдавать билеты по профессиональному тарифу.

СШ: — «Что означает для вас фраза критика, что в Москве появилось место для актуального европейского сценического искусства. В чем будет эта актуальность и европейскость?» — спрашивае­ студент Сергей и ядовито добавляет: «В том, что вы героев Бунина повесили на штыри?»

КС: — Если речь идет спектакле «Митина любовь», то это пронзительный, чистый, самый романтический спектакль, который я может даже видел в жизни. Зрители все, хором плачут в конце, когда Митя прощается со своей девушкой Катей. Это очень замечательная история, а придумана она действительно лихо, ребята работают на этих штырях и не касаясь земли, этим создается иллюзия парения, любовного полета. Что такое европейскость и актуальность — не знаю, это слова критика. Мы будем делать тот театр, который любим, который обращен к людям, ставит острые проблемы, не боится современных тем, но при этом старается их разрешить через художественную систему образов.

СШ: — Наталья Шушкина спрашивает с негодованием по поводу ненормативной лексики, звучащей со сцены классического репертуарного театра.

КС: — В «Отморозках» есть ненормативная лексика, мы пишем соответствующий ценз. Сто раз уже спрашивали, у меня к этому такое отношение, что это часть русского языка. Крепкие выражения имеют такое же право на существование, как и все остальные слова. Для меня язык есть единое целое и неделимое тело, это как запретить в теле ногу.

СШ: — При этом все должно быть на своем месте, особенно когда речь идет о тяжелых словах.

КС: — Вряд ли герои «Отморозков» могут выражаться пушкинским слогом, это будет неуместно. Обсценная речь требует отдельного, доказательного применения. Более того, есть люди, которые ругаются разрешенными словами, а разговаривают красиво с помощью обсценной лексики.

СШ: — Есть еще немало депутатов, которые в быту говорят исключительно матом, а при этом выступают фарисеями, требуя запретить эту лексику, которую, кстати, можно встретить и у Есенина, Пушкина, Солженицына.

КС: — Мы сейчас сидит в 2013 году и рассказываем русским людям, которые матерятся «безбожно» каждый день, которые знают все эти слова… Это ханжество, фарисейство, какая-то ложь окончательная.

СШ: — В статьях на сайте или в комментариях я противник использования, речь идет о профессионализме в журналистской среде. Иное дело, у любого современного российского писателя там или здесь ты обнаружишь крепкое словцо, как бы это ни было греховно. Вся жизнь, друзья мои, греховна.

КС: — Это не грех, мы же не в монастыре живем. Каждое поколение ищет свою правду, и поиски театра, всех поколений театральных людей, связаны с поиском правды. Правда, которую искал Станиславский, которую искал Мейерхольд, правда, которую искали в советском театре, послевоенном. Это то, как говорят люди, про что они говорят, как они любят, про что они молчат, думают, какие их сны. Это ощущение правды для каждого поколения разное. В нашу правду входит в том числе и обсценная речь, она является частью нашей эмоциональной взрывной натуры. Почему ее так много? Потому что невозможно другими словами сказать.

СШ: — «Отморозки», сделанные по роману Захара Прилепина «Санькя», по мотивам — я смотрел эту вещь, она произвела на меня сильное впечатление. Это еще и дань такому запросу, поиску чего-то подлинного. Ты собираешься работать с этой темой, со страстностью и подлинностью сегодняшней актуальной реальности?

КС: — Мы сейчас делаем спектакль «Идиоты» по Ларсу фон Триеру. Мы взяли его сценарий и попытались адаптировать к сегодняшним реалиям и поняли, что конечно датчане у нас тут не работают, у нас все по-другому. У нас достать внутреннего идиота из себя — это штука, небезопасная для жизни. Второй вопрос — какой это внутренний идиот, что это за идиот? Эти сущности оказываются так далеко спрятанными, что может их и не надо доставать, потому что они оказываются разрушительными для тех, кто их достает, и для остальных людей. Для нас это будет серьезное исследование времени и людской породы сегодня.

СШ: — Политизированность у вас будет какая-то, вы будете работать с политикой?

КС: — Отчасти да, но на художественной территории, разумеется. Если с политикой работать не на художественном уровне, надо брать камни и идти… Мы в театре все-таки.

СШ: — Не было ли мысли как-то осмыслить протесты, которые мы наблюдали и, кажется, продолжаем наблюдать?

КС: — Как-то, наверное, придется. В «Идиотах» что-то из этого будет, то есть мы не сможем обойти эту темы. То есть мы сможем обойти тему русского юродства, идиотизма, скоморошества, бунтарства, меру бунта, его территорию, разрушительность для одиночки, который бунтует.

СШ: — Ты сам чувствуешь­ себя бунтарем?

КС: — Да нет, бунтари в тюрьме сидят.

СШ: — Не могу не спросить о политической ситуации — ты следишь за ней, интересуешься? Какие это все ощущения вызывает?

КС: — Никаких хороших предчувствий нет. Есть ощущение перегрева и растерянности системы. Есть ощущение, что наша власть вместо политики центристской, которую она по идее должна принимать для того, чтобы не быть ангажированной, стараться сдерживать этих, мотивировать тех, она наоборот скатилась в сторону дремучую и очень агрессивную. Это приводит к тому, что она сознательно делает, чтобы разобщить людей, довести их до пены у рта. Это очень опасная вещь, потому что рано или поздно это «разделяй и властвуй» обернется против тех, кто властвует.

СШ: — У тебя при этом не создается впечатление, что все идеи, которые берет на вооружение правящий слой, мгновенно выхолащиваются? Нет ли вообще ощущения, что всякий смысл ужасно истончился? Каково место искусства в этом пространстве, где обесценивается всякий разговор, всякий смысл?

КС: — Я не говорю слово «обесценивается», я просто думаю о том, что эти ее не поддерживают, эти ее не очень поддерживают и, может, ее поддерживают какие-то специальные люди, и к ним апеллирует. Есть ощущение абсурда, катастрофы, опасности, какой-то надвигающейся трагедии, нестабильности, все что угодно.

СШ: — Трагедии? А какого рода? Ты думаешь, возможна война — внутренняя или внешняя?

КС: — Мне кажется, она уже идет внутри. Когда одни группы людей бросаются на другие группы, их стравливают… Если принимаются такие законы, которые явным образом маркируют какую-то часть населения как людей второго сорта, если это происходит, это опасно, это вредит национальной безопасности, за которой следить должна власть.

СШ: — Ты видишь какую-то социальную миссию у того искусства, которое ты делаешь, у театра? Ты сказал, что кроме спектакля вы проводите какие-то встречи.

КС: — Я верю в то, что искусство, театр обращаются к сознанию людей, это заставляет думать. А думающие люди ведут себя как-то по-другому, они, прежде чем что-то сделать, подумают. Задача — заставить людей думать, а не глупо повторять чужие схемы.

СШ: — Еще несколько вопросов об искусстве. Сергей Копылов из республики Казахстан, город Тараз: «Планируется в рамках „Гоголь-центра“ проведение Гоголевских фестивалей? Возможно ли участие в них театров постсоветского пространства и каким образом можно связаться с вами?»

КС: — Планируем проводить фестивали, может быть, и Гоголевских фестивалей придет черед придумать. Пока что у нас будет в марте фестиваль современного танца, приедут исполнители из самых разных стран — Франция, Чехия, ЮАР, Корея.

СШ: — Наверное, это затратно? Кто поддерживает театр в первую очередь?

КС: — Затратно, театр вообще вещь затратная. Поддерживает, в первую очередь, государство, плюс я нашел инвесторов, частные независимые деньги. Люди приходят и становятся нашими партнерами, потому что они видят, что мы переделали пространство, это открытая светлая среда, там очень много молодых людей, все улыбаются и нет такой печали, которая присутствовала до этого.

СШ: — Изнутри театр был существенно переделан?

КС: — Существенно, совсем существенно. Я понял, что это невозможно исправлять. Мы сломали все, построили заново. Зал стал трансформером, он стал принципиально другим, можно по-разному рассадить людей. Фойе стало в 4−5 раз больше.

СШ: — Насколько я понимаю, у вас пока аншлаги?

КС: — Пока публика идет, ей интересно, благодарит, люди слушают.

СШ: — У тебя сложился портрет, фоторобот, может быть, вашего зрителя?

КС: — Да. Это современная интеллигенция, люди от 20 до 40 с чем-то. На Аллу Сергеевну Демидову пришли люди повзрослее. Прекрасные лица, прекрасные люди, мы хотим, чтобы они были у нас. Мы делаем сейчас музыкальный спектакль по Утесову. Мы делаем какие-то детские спектакли, пока что есть опера «Охота на Снарка» по Льюису Кэрроллу — такая абсурдистская опера, очень странная. Когда были спектакли на Винзаводе, приходили дети и, замерев, с большим удовольствием, на весь этот абсурд взирали, все это слушали.

СШ: — А Демидова действительно читает «Темные аллеи»?

КС: — Да, она просто читает текст. На самом деле, это практика европейская. Она читала несколько рассказов, у нее были свои комментарии. Главное, что она это так магически, так ярко и так магнетически делает, она мастер, она владеет этим жанром и умеет искать в слове правильную энергию, и люди отзываются на это.

СШ: — Новые актеры и новые режиссеры, об этом тоже есть вопрос. У тебя есть какие-то открытия, может, среди тех, кто еще не пришел к тебе. Как ты считаешь, возникают новые фигуры в этом искусстве?

КС: — Возникают, есть серьезные художественные впечатления. К сожалению, мало. Ходил я на спектакль «Добрый человек из Сезуана», который поставил Юрий Бутусов в Пушкинском театре. Для меня главным и первым номером была работа Александры Урсуляк, которую после этого спектакля смело можно назвать большой, великой русской актрисой. Если такие работы возникают, если такие звезды зажигаются, то не все потеряно. Сейчас сформировалось поколение, которое себя ярко покажет. Другое дело, было бы место, где им все это показывать, была бы территория художественности. Художественности становится все меньше, ей препятствует коммерция.

СШ: — А каково коммерческое искусство сегодня? Оно чему-то потакает?

КС: — Оно пытается развлечь. Я не против коммерческого искусства, я за него. Я видел на Западе коммерческое искусство, которое заставляло меня плакать, смеяться, и мне было плевать — это мюзикл или драма. Когда я смотрю спектакль «War Horse» в Национальном театре, который идет как ежедневный энтертейнмент, такой туристский спектакль — это коммерческий спектакль, но там рыдаешь. Это самое сложное, это работа с большими аудиториями, я надеюсь, что это у нас тоже как-то постепенно появится.

СШ: — Каково сегодня соотношение между искусством условно экспериментальным, коммерческим и условно классическим?

КС: — Это все неработающие определения, это стереотипы. Станиславский — это классическое искусство?

СШ: — Я не возьмусь ответить. Попробую сказать вот как: ты приходишь в обычный театр, тебе показывают пьесу Островского, ты знаешь, что эта пьеса соответствует тексту, приходишь туда всей семьей, мило, отправляешься восвояси.

КС: — Подожди, ты увидел не классический спектакль. Ты увидел шаблонный, трафаретный, стереотипный спектакль.

СШ: — А если хорошие артисты, спектакль понравился?

КС: — Пускай, пускай нравится. Все по-разному. В любой творческой работе всегда присутствует элемент эксперимента, искусство — это всегда то, что развивает либо язык театра, либо язык актерского мастерства. Сегодня классическим называют театр Петра Наумовича Фоменко, но это на нашей памяти случилось, когда эти работы были удивительными, они продвигали актерскую и режиссерскую форму, они были не сразу приняты. Его из Питера выгнали вообще за эксперимент, потом он уже стал классиком. Я бы говорил не про классические и экспериментальные театры, а про усталые театры, которые израсходовали идею, не заряжены идеей никакой. Театр — вещь страстная, эмоциональная, от первого лица. Просто культурно обслужить народонаселение, наверное, возможно. Но мне кажется, что в данном случае с народонаселением нужно вступить в диалог, поспорить, попытаться ему рассказать то, чего он не знает.

СШ: — Я верю, что и условно авангардное, и условно классичное искусство могут вполне уживаться.

КС: — Для меня даже имеют право на существование люди, которые делают бездарные спектакли. Я понимаю, что они имеют право на существование, на место под солнцем. А они как раз настолько агрессивны, что не считают возможным мое или наше существование.

СШ: — А как твои отношения с кино? Нет ли затеи что-нибудь снять?

КС: — Затеи есть, просто с кино у нас сейчас… Это требует, чтобы государство, Минкульт разобрались, кого они поддерживают, там опять смена правил.

СШ: — Какие твои внутренние ожидания от того, что будет с Театром Гоголя? Ты надеешься, что вы сумеете вырулить прямо в авангард сегодняшнего театрального искусства?

КС: — Я не знаю про авангард, я хочу, чтобы это было любимое москвичами место, чтобы туда ходили хорошие зрители и каждый из них находил для себя что-то: авангардные спектакли, более классические, спектакли на современную тематику, острые спектакли — только не тупые. И интересную музыку, и современное искусство, и хорошие разговоры, и вкусную еду, и хорошие книжки. У нас хороший ресторан и книжный магазин, там продаются книги, которые относятся к спектаклю. Демидова читает — там продаются книжки и Демидовой, и Бунина, и Прилепина, и даже ваши книжки продаются, Сергей.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Смотрите ещё
Последние новости
Цитата дня
Комментарии
Новости партнеров