Открытая студия

А. Проханов: «Путинская Россия — это замороженная медуза»

Писатель, публицист,­ главный редактор газеты «Завтра» ответил на вопросы читателей «СП»

  
3591

Сергей Шаргунов: Александр Андреевич, конечно, заранее не поздравляют с юбилеем, но во многом наш разговор предвосхищает ваш юбилей. Вы будете его как-то отмечать, вы думаете о каком-то действии?

Александр Проханов: — Нет, мое действие в этот раз будет заключаться в абсолютном бездействии. Я решил скрыться, превратиться в ничто, решил оставить за собой легкий струящийся след. Пусть в него, в этот след, летят насмешки, ему поклоняются, а я исчезну на свой юбилей, забьюсь в какой-нибудь таинственный дом среди лесов и там отпраздную этот не очень веселый юбилей.

СШ: — Это правда, что при вашей по-прежнему отличной мобильности вы умеете отрубать кусок недели и уходите на дно, исчезаете в лесах?

Захар Прилепин: — Выходящие книги как-то об этом сигнализируют.

СШ: — В книгах курсивом мы читаем «деревня Торговцево».

АП: — Я бы не сказал, что я умею вырубаться­ из исторического процесса. Я, скорее, врубаюсь в исторический процесс, чем из него вырубаюсь, потому что знаю — стоит вырубиться из исторического процессе, в него уже не вернешься. Исторический процесс и литературный процесс — это две разные вещи, кстати. Иногда они совпадают, иногда — не совпадают, к счастью или к несчастью не знаю. У меня, пожалуй, они совпадают.

ЗП: — Еще Вадим Кожинов, ваш приятель, писал книгу о России и назвал ее «История Руси и русского слова». Он предпочитал изучать историю России через тексты, и я так понимаю, это ваш случай как раз, когда тексты встраиваются в жизнь, а жизнь встраивается в тексты.

СШ: — Я бы в дополнение спросил: с одной стороны, ваша жизнь — это уникальная кинолента, бесконечные опыты, а с другой стороны — бесконечно­е множество слов и образов. Как это сочетается — опыт и образ?

АП: — Где опыт, там и образ. Опыт — это всегда огромный риск неудачи. Риск неудачи и поражения — это то, что создает литературу, литературный стиль. Образы — это не более чем формы неудач, и когда возникает галерея образов, это галерея неудач. Если бы писатель был абсолютным­ гением и абсолютным­ счастливчиком, он бы написал только один образ. А поскольку в этом смысле я неудачник, и вся моя литературная жизнь — это такие микрокатастрофы, стилистические, мировоззренческие, то здесь такое количество и текстов, и названий романов, и образов.

СШ: — Вы не раз отмечали, что для вас важна эта странная встреча Платонова и Набокова. Это действительно так? Для вас по-прежнему остается важной эта оригинальная траектория художника, абсолютно личный поиск метафоры и ключа к действительности, осмыслению, в конечном итоге, слова? Вы могли сказать, что образ оказывается важнее, чем идея, чем мысль даже? Есть ли в образе что-то интуитивное и кто из художников на вас повлиял?

АП: — Я не знаю, где встретились Платонов и Набоков, наверное, в моем сердце только, ненадолго, а потом они расстались, не подав друг другу руки. Что касается связи между образом и мыслью или идеей, то такая связь, конечно, есть, но как ни странно, теперь я начинаю замечать, что идея оказывается выше образа. Я нашел этому подтверждение в литературной судьбе Толстого, для которого под конец жизни идея оказалась более важной, чем образ. Она была для него настолько важной, что он оттолкнул все образы ногами и остался внутри идеи. Отрекся от литературы в своем стремлении к божеству, не пришел к Богу, потерял литературу. И вообще он выглядит человеком, который сжег мосты, с одной стороны, а с другой стороны, сжег берег, на котором он находился. Но я себя таким не считаю.

ЗП: — Но все-таки он исхитрился и из последних сил написал «Хаджи-Мурат».

АП: — Это не последнее, что он написал. Это был последний всплеск его образности. А потом пошли все эти его философии, все вероучения.

ЗП: — Меня действительно этот вопрос волнует, потому что это не только позиция Толстого, но зачастую и художников совершенно разного толка. Допустим, поздний Пастернак не хотел признавать никакой поэзии, никакой литературы, потому что зачем она нужна, если есть моя? Лимонов презирает литературу и без конца говорит, что это бессмысленно. Литература, кино — все это чушь собачья, все это не нужно, нужна документалистика.

АП: — Нет, у меня другое. Вот теперь выясняется, что к концу жизни мне удалось сформулировать несколько постулатов­ - историософских, богословских, которыми я очень дорожу как квинтэссенцией прожитой жизни. Но подбирался я к этому через поиски, через образ, через литературу. И я просто поражаюсь, сколько было затрачено литературы, чтобы выработать такое небольшое количество идей к концу жизни.

ЗП: — Так каковы они?

АП: — Я сумел сформулировать для себя, открыть коды русского исторического сознания, эти коды суть имперские коды. Я убедился и продолжаю навязывать миру представление о русской истории как о череде сменяющих друг друга империй. Полагаю, что настоящее русское будущее без империи невозможно, и просто оно и не будет существовать вне империи, а будет в имперском контексте существовать. В контексте пятой сегодняшней империи, которая сменила четвертую, мою любимую, Сталинскую, красную, а та — Романовскую, а та — Московское царство, а та — Киевско-Новгородский период. Я сформулировал для себя восхитительную тайну черных дыр и черных ям, которые отделяют одну империю от другой. Ямы, в который проваливается русская цивилизация, исчезая в ней бесследно, без всякой надежды на воскрешение, но потом случается нечто непонятное историкам. И этим таинственным, загадочным, что воскрешает Россию каждый раз, является категория чуда. Я прекрасно знаю и представляю, что русское чудо является фактором и русской, и мировой истории. И оно, это русское чудо, каждый раз выплескивает эту погибшую цивилизацию, выбрасывает ее на другой берег в новых ризах и новых одеждах. Я сформировал для себя идею возможности построения рая на Земле. Я убежден, что русское мессианств­о, которое я тоже открыл в себе самом и своих близких, оно предполагает создание рая на Земле, и Господь создал русский народ только для того, чтобы он сформулировал райские смыслы и посвятил свое существование сведения неба на землю. Этим занимается­ и вся русская мысль, и вся русская поэзия, и вся русская судьба — это тоже мое открытие. Более того, перечитав Новый Завет, я понял, что именно это вменяется человечеству через Новый Завет, через Катехизис,­ ибо «Отче наш» — это молитва, которую оставил нам творец, и в этой молитве Господь призывает,­ чтобы мы молились, чтобы Царствие сие пришло. Значит, мы молимся по указанию Спасителя,­ чтобы Царствие сие пришло, и о том, чтобы воля его, существующая на небесах, была и на Земле. И, повторяю, это огромная мировоззренческая и религиозная задача русского народа и русского человека. Это окрашивает всю мою жизнь в особый свет, я льщу себя надеждой, что, может быть, я в своих скитаниях, своих заблуждениях, в своем косноязычии я именно это пытался пролепетать, именно эту молитву пытался интерпретировать в своей литературе? Наконец, еще один постулат связан с такой категорией, как русская победа. Русская победа — это данность, это не то, что произойдет когда-нибудь, а то, что уже произошло, и что победа, которую Россия всегда должна одерживать, на протяжении всей своей истории, эта победа существует задолго до того, как ее начинают праздновать в России, и она вытягивает на себя весь гигантский фрагмент русской истории. Сегодня, среди всей кромешности, в которой мы пребываем, среди всего ада, в котором мы живем, эта пленительная звезда, звезда пленительного русского счастья, движет нами, она является таинственным пробуждением всех наших дел и смыслов. Это ощущение следствия победы, которое является на самом деле причиной всего, и вытягивает на себя причинно-следственный ряд. Думаю, что эти открытия, которые для кого-то, может, и не открытия вовсе, а хрестоматийная данность, я с ними отправлюсь­ к Господу и покажу ему, что собрал.

ЗП: — Я еще добавлю одну фразу, написанную, как мне кажется, с какой-то Есенинской, крестьянской простотой, фраза из романа «Надпись», когда герой влетает в башню и видит надпись «Бог есть. Россия мученица. Ты умрешь».

СШ: — Может быть, это очень личный вопрос, как раз на тему Бога и религии. С одной стороны, есть некоторая декларативность в вашей религиозности, с другой стороны, каков ваш взгляд, каков путь вашего поиска? С одной стороны, мы видим вас человеком традиции, православного христианина, с другой стороны, я читаю ваши нежные и, в общем, понятные мне слова вообще о религии, в том числе «Огненный ислам». Как вы постигаете в рамках канонических вопросы взаимоотношений человека и творца? Известно, что многие русские писатели, такие как Чехов или Бунин были мистиками или не мистиками, но были далеки от религии. Вы действительно религиозный человек или это еще и часть гражданской патетики?

АП: — Как знать, ведь если где и есть универсум, то в религии. Если это так, то у религиозного человека это охватывает все сферы — и гражданские, и личные, и бытовые, и житейские. Поэтому эта патетика, о которой ты говоришь, она связана с публичностью моей. Если бы я не был в такой степени публичным, я просто бы молчал об этом. Еще одно мое открытие: я убедился, что советский безбожный и богоборческий век был веком высочайшей религиозности, был веком высочайшего духовного творчества. Более того, может быть, это был один из самых христианских периодов в истории России. Победа 1945 года, за которую наш народ заплатил 30 миллионами жизней своих героев — эта победа была священной,­ как об этом говорят даже православные скептики. Люди, которые вели, выиграли эту войну, были, по существу, святые, ибо они принесли Христову жертву. В дохристианскую эпоху пришлось принести грандиозную жертву, то есть Господь распял самого себя, но и здесь эти 30 миллионов,­ которые сражались, умирали, исходили муками, мольбой, проклятиями — они сломили этот ход тьмы. «Во поле березка стояла» оказалась мелодией намного более мощной, чем Вагнеровские «Тангейзеры».

ЗП: — Тогда мы перейдем от вопросов метафизических к вопросам насущным и бытовым. При всем очевидном обожании, которое я испытываю к вам, вашим текстам, вашему жизненному пути, меня один и тот же вопрос гложет последние годы, я не могу от него отвязаться. Вопрос этого, как вы это назвали, микроинсульта, который переживает Александр Андреевич Проханов, постоянно очаровываясь до недавних времен фигурами, которые хотя бы менялись, Руцкого, Хасбулатова, Рогозина, а потом появилась одна фигура всем на смену — Владимир Владимирович Путин. И у Александра Андреевича Проханова это проявляется в период, близкий к выборам. Есть Путин и есть эта либеральная клика, и он делает ставку на Путина, а потом в промежутке между выборами начинается эпоха разочарования. Он говорит, что ничего не происходит, русский дух не загорелся в этом человеке, божественная искра снова его покинула, армия разваливается, люди умирают, и потом на очередном повороте Александр Андреевич всей мощью своих легких, своего рассудка, интеллекта, обаяния опять вдыхает живую жизнь в эту фигуру, в эту мумию и опять его как бы оживляет. У него загораются глаза изнутри, он опять начинает шевелить ногами и руками, как Буратино, и опять Путин всем кажется живым, русские люди пытаются довериться Александру Андреевичу и доверяются, и, как мне кажется, очень обманываются каждый раз. И я возлагаю часть вины на вас за это. Эти 12 лет это вы его просто навязываете колоссальному количеству людей, у которых душа болит о стране.

АП: — Да, это моя колоссальная вина, но помимо этой вины, видимо, все, что происходит в этом мире, можно записать в мой счет. Последний Челябинский метеорит — это тоже моих рук дело, имейте в виду. Я первым вам признаюсь, в последний момент я все-таки отвел его от города и бросил его в озеро. Вернемся к Путину. Я, если говорить хрестоматийно, государственник. Я не могу помыслить себе существование своего народа вне государства. Я вижу, как трагично складывается судьба, когда разрушается государство. Исчезновение государства является катастрофой, которая уносит такое количество сил, разрушает исторический связи и является невосполнимыми тратами исторической энергии. Когда на месте Красной империи возникла эта липкая лужа, именуемая ельцинской Россией, эта медуза без хребтов, которая начинала разлагаться, растекаться, в этой медузе двигались ножки в разном направлении — после этого появился Путин и остановил это расползание медузы, заморозил ее. Мне казалось, что это уже является огромной заслугой его. Он должен был ринуться дальше, выиграв Чеченские войны и остановив безумный бал суверенитетов, он должен был кинуться в развитие. Накопленные им деньги должны были пойти на восстановление империи — имперское техносферы, имперской науки, имперского большого стиля. Он этого не сделал, и после этого последовало разочарование. Все мои упреки к нему в период, особенно, второго срока, когда он не решился идти, поломав Конституцию, на третий срок, и это куклообразное правление Медведева, и вот в эти выборы, с которыми совпали все эти оранжистские терзания народа, когда мне казалось, что речь шла не только об уничтожении Путина, а речь шла об уничтожении в который раз государственности, и такие цели стояли, — и мне приходилось и приходится выбирать между несовершенной, прожженной болезнями властью и хаосом, который, сметая власть, вырывает очередной черный котлован в недрах русской истории. И я всегда выбираю власть.

ЗП: — Но вы же были частью этого хаоса в 1990-е годы. Вы и ваш товарищ Эдуард Лимонов были едины в том, что вы называете хаосом. Так ли уж велико в вашем понимании различие Ельцина и Путина?

АП: — Я не был частью хаоса, и я думаю, что и Лимонов не был частью хаоса, хотя он в гораздо большей степени человек хаоса и декаданса.

ЗП: — Я ставлю здесь кавычки, потому что это не только хаос. И революция 1917 года — это отчасти тоже не только хаос. Всякий хаос несет элемент созидания.

АП: — В 1990-е годы я отстаивал константы Советской империи. Я, как телефонист, сжимал два этих разорванных провода и не давал распасться этой цепи времен. Эта миссия по-прежнему мной не оставлена. Конечно же, Путин является порождением Ельцина, а Ельцин — порождением Брежнева, а Брежнев — порождением Сталина, а Сталин — порождением Грозного, а Грозный порождением Бориса и Глеба, а Борис и Глеб — порождением Каина и Авеля. Но мы должны понимать, что в каждом политическом периоде зарождается своя личинка, своя куколка, которая готова превратиться в бабочку.

ЗП: — Не кажется ли вам, что вы ее придумали, куколку мертвую, без крыльев. Вы в нее вдыхаете жизнь всякий раз, тратя всю свою энергию на то, что не полетит вообще никогда.

АП: — Во-первых, мне не жалко своей энергии, потому что ее океан. Эта куколка, повторяю, не абсолютный­ чехольчик с пустотой. Я говорил, что была вторая Чеченская война, которую выиграла эта куколка. Был очень мощный порыв, который эту расползающуюся страну свинтил, грубо. То, что Путин затеял модернизацию оборонно-промышленного комплекса, в которой зиждется смысл любой крупной империи — это акция не куколки. И то, что он очень осторожно и эскизно сформулировал концепцию Евразийско­го союза, это не лепет куколки, эту контурную карту Евразийского союза я мог бы закрасить многими яркими цветами. Я вижу в этом динамику. Я по-прежнему, выбирая между хаосом и властью, выбираю власть, потому что пытаюсь с помощью моих слабых сил вдохнуть в эту власть импульсы, энергию жизни. Таков я.

СШ: — У меня есть ощущение, что при всем декларируемом консерватизме вы все-таки еще и модернист. Несколько ярких людей, которые появились в 1990-е на политической сцене, были аккумулированы в газете «День» — Лимонов, Невзоров, Дугин, вы. В каком-то смысле это европейцы, это модернисты, отличные от непоспешной, сонливой, консервативной среды. Это вопрос, выводящий к теме бунтарства, потому что ваши пламенные передовицы и выступления сквозь все 1990-е — это были безусловно революционные тексты. И ваши тексты первой Путинской пятилетки — это были тексты, зовущие к бунту. Мне кажется, что как художник вы все-таки бунтарь, хотя и проповедник тоже. Второй вопрос в этом вопросе связан с обольщениями. Я помню, у вас была однажды такая статья в 1995 или 1996 году — «Кто забьет бычка оппозиции». Там вы с некоторой надеждой написали о фигурах Ельцинского окружения — о Черномырдине, Лужкове. Ведь были же тоже патриоты Барсуков и Коржаков, которые вдруг начинали говорить, что они любят Россию. Тем не менее сейчас они и в ваших глазах выглядят частью черной воронки 1990-х. Не есть Путин продолжени­е той декларативности, которая прикрывает олигархический и паразитарный строй?

АП: — Я вижу в фигуре Путина все ее недостатки, и я вижу возможный вектор его развития. Но поскольку мне не из кого выбирать, я выбираю Путина, а не Дворковича, я выбираю Поклонную, а не Болотную. По ней, по этой Поклонной горе пройдут манифестанты нового государства.

ЗП: — Александр Андреевич, слово «либерализм» не только для меня, может, отчасти и для Сергея, и для вас является синонимом всех тех чудовищных бед, которые свалились на Россию. Ведь безусловно, и вы сами себе прекрасно отдаете себе в этом отчет, что Путин — человек либерального толка. Дворкович — человек команды Путина, и все патентованные либералы находятся вокруг него. Он тотальный, абсолютный либерал. Как может ваше государственничество, в котором я сомневаюсь, может совмещаться с либеральным трендом данной власти?

АП: — Захар, я опять готов повторить то, что уже сказал. Я перечислил компоненты, из которых состоит Путин, компоненты, которые мне дороги. А то, что рядом с ним Дворкович, Сердюков и вся компания — это не значит, что он весь состоит из этого. Сегодняшний Путин — это два Путина, которые сражаются друг с другом. Конечно, он абсолютный экономический либерал, а философски и историософски он государственник. Его двойственность — это драма многих современных русских людей. Революционность 1990-х — это было нечто с связанное с защитой красной погибшей империи, революционность возмездия. Революционность Болотной — это революционность либералов, которых отодвигает путинизм, которые не видят для себя возможность при путинизме реализоваться, и либо они сматывают со своими капиталами на Запад, либо устраивают здесь обструкции.

ЗП: — Посещая самые разные города России, город за городом, я обнаруживаю десятки и сотни людей, которые так же, как и вы, и мы презирают Болотную и при этом не хочет терпеть эту власть. Он оппонирует ей слева, он оппонирует ей справа. И вы эти несколько миллионов русских людей оставили без своего слова.

СШ: — Я не могу назвать себя презирающим Болотную, потому что волею судеб я выступал несколько раз на Болотной. Многие мои товарищи, которые выросли на ваших книгах, это и патриоты-имперцы, и красные — они оказались в застенках,­ в том числе после 6 мая. И берут таких русских ребят, их делают крайними. Каждый день мы слышим о том, что очередной двадцатилетний брошен в тюрьму, Леня Развозжаев, которого бросили только что в карцер…

ЗП: — Да собственно Квачков, эта история показательна. Он утратил эту веру, он понял, что надежды нет.

АП: — Господа, вы представляете левую революционность. Я жду с нетерпением, когда в недрах этой левой революционности возникнет настоящий вождь, который обратится к этой левой массе с убедительными словами. Сегодня Россия стоит между очень близким к реализации распадом и возрождением сильной русской государственности. Третьего здесь пути нет. Всякая бодяга, разговоры о том, что нужно превратить Россию в Парламентскую республику, разговоры о правах человека, независимом суде — это все гнусь и дьявольщина. Государство — это не институт благородных девиц, это огромное колесо, и в этом колесе хрустят кости, как сказал Мандельштам. И он не хотел видеть эти кости, хрустящие в колесе, а я хочу видеть эти кости. И я не пожалею, если я сам захрущу в этом колесе. Когда Квачков оказывается в тюрьме, я пишу филиппики в его защиту. Он русский мученик-самосожженец, это боярыня Морозова с полковничьими погонами. Свои идеалы, свой подход ко всему, что происходит, я уже высказал.

СШ: — Я хотел бы спросить о событиях 1993 года. Что для вас те события — мистический поворот, знаковое событие, звено в цепи других событий?

АП: — 1993 год — это для меня очень личное событие, я был участником того, что предшествовало этому, самих этих событий и того, что последовало. Для меня 1993 год является запоздалым реваншем за 1991 год. Это был арьергардный бой уходящего в небытие Красного царства. С другой стороны, после того как 1993 год так страшно проиграл, эти кровавые события превратили 1993 год в икону, которая искупает всю дряблость, никчемность и бессмысленность оппозиции — как той, так и этой. Для меня это мученическая смерть многих людей во имя высших духовных целей. Баррикадники, которые умирали на баррикадах, были последними защитниками красной империи, но они были и первыми. Они были первыми рыцарями-солдатами будущей, грядущей России. Дума очень долгое время имела возможность формировать новую российскую политику, не наша вина, что Дума не воспользовалась этим, что коммунисты не воспользовались своей доминантой в Думе. 1993 год был для меня еще и сюжет, который позволил переосмыслить ярлык «красно-коричневый», который навешивали на всех, и носить его на груди как геральдику грядущей русской победы.

ЗП: — Я лично для себя давно уже выделил несколько ваших текстов, которые я поставлю с самым золотым тиснением в самую дорогую мне красную полку самых лучших русских текстов. Я туда отнес бы романы «Дворец», «Надпись» и книжку «Иду в путь мой». Есть ли для вас какие-то тексты, которые вам кажется как у мастера получились, вы радуетесь, глядя на них?

АП: — Нет, у меня сразу происходит обесценивание текста, девальвация текста. Причем эта девальвация происходит еще на фоне рукописи или компьютера. Когда завершен роман, он вызывает у меня ужасное отторжение, тоску, печаль. Я ненавижу свои завершенные тексты. Я их практически никогда не правлю, я отдаю их в этом виде в печать. У меня любимых текстов нет, тексты, они большие, которые очень компактно описывают часть моей судьбы с целостным состоянием души. Судьба огромна, душа постоянно фланирует, перелетает из тьмы в свет, но есть целостные периоды, и таким книгам я отнес бы «Стеклодув» и таким же романом для меня является «Идущий в ночи». И я с осторожностью говорю, что мне любы последние три моих работы — «Русский», «Алюминиевое лицо» и «Человек звезды». Эти книги сформировались в новом моем периоде жизненном, мне они кажутся завершенными каждый в себе и одновременно едиными.

ЗП: — «Алюминиевое лицо» вступает в противоречие с тем, что вы говорите, потому что ваше модернистское, фантасмагорическое миропонимание и ваш консерватизм, они для меня абсолютно едины, органичны. Но в этом всегда будет заключаться некий парадокс. Проханов — консерватор, и Проханов — человек, который таким образом описывает действительность нашей страны в «Алюминиевом лице», «Человеке звезды», эту безумную, бесовскую мерзость — он ее пытается подморозить чтобы что? Неужели, глядя в это зеркало, хочется смотреть в него дальше?

АП: — Про мороз, о которым вы сказали, я только могу ответить строкой Хлебникова­ «Русь, ты вся -поцелуй на морозе». Мои ранние критики еще в советское время, по-моему Владимир Бондаренко еще был среди тех, кто высказал эту парадоксальность. Он сказал, что по мировоззрению я фундаменталист и консерватор, а по эстетике я абсолютный модернист. Это соединение модернистской эстетики, которая свойственна либеральному сознанию с угрюмым фундаментализмом государственным — это есть своего рода уродство, но я этим уродством дорожу. Мне нравится, что у меня три руки.

СШ: — Я бы спросил Проханове как о наблюдателе. У вас в «Чеченском» романе есть такой персонаж — журналист. Может быть, это и есть Проханов? В первую очередь его привлекает распад, гибель, крах. Зачастую самые яркие страницы вашей прозы сопряжены с этой трагедией разрушения. И одновременно с этим еще одна из сквозных тем вашей прозы и вашей идеологии — это тема бессмертия. Как сопрягается это стремление к бессмертию и страстное исследовательское любопытство и интерес к распаду и гибели?

АП: — Разве вы не понимаете,­что одно с другим напрямую связано? Смерть — это распад. Эстетика распада — это одна из самых сильных эстетик. Эстетика ада гораздо сильнее эстетики рая, у Данте это так, в русских иконах — иначе. Наблюдая смерть в ее самых ужасных формах, конечно, рождается желание воскресить эту умирающую гнилую плоть, обрызгать ее живой и мертвой водой. Я это почувствовал впервые в этих изумительных Невзоровских миниатюрах «600 секунд». Он был блестящим изобразителем эстетики распада — эти свалки мертвецов, чайки и вороны среди гнилья. Но одновременно в каждом из этих фрагментиков был владыка Иоанн или Лев Николаевич Гумилев. По существу, эти темы смерти мгновенно переходили в темы бессмертия. Если нет этой условно говоря смертной плоти, писатель перестает быть художником и становится богословом. А если нет богословских представлений, связанных с представлением о смерти, а есть одна плоть, он становится инфернальным художником — «Цветы зла», Маркиз де Сад.

СШ: — Что вас восхищает в последнее время?

АП: — По-прежнему природа русская, русские снега, сосульки, которые висят на карнизе моего дома. По-прежнему меня восхищает идея о том, что я живу в этой божественной стране, трагической и восхитительной. Эти мысли для меня бывают спасительными среди ночных бессонниц.

ЗП: — Александр Андреевич, а что с русской поэзией — потому что то вспыхивает строчка Хлебникова, то Пушкина, то Мандельштама. Есть ли сейчас какая-то поэзия, которая сейчас продолжает вас пробивать, как русский снег, русская природа?

АП: — Милый друг, свиданье было долгим. / Ни друзей вокруг и ни врагов. / Белый пароход плывет по Волге, / А у Волги нету берегов.

ЗП: — Александр Андреевич Проханов, это мы знаем.

АП: — Эта поэзия стала для меня аккумуляцией всей моей жизни.

СШ: — А у вас не было мысли издать вдруг стихи?

АП: — Я только что издал книжечку «Наскальная книга».

ЗП: — Несколько вопросов от наших читателей в режиме блиц. «Александр­ Андреевич, у вас нет ощущения, что попытка возродить название города Сталинград на руку тем, кто хочет возродить в Германии и по всей Европе новый гитлеризм, героизируя его?».

АП: — Нет, под Сталинградом погиб мой отец и мне кажется, он должен лежать рядом с городом, который называется Сталинград.

ЗП: — «Александр Андреевич, что нам делать с этой властью? Очевидно, она ведет нас к гибели, но мы не можем ее переизбрать или как-то на нее повлиять. Скажите, что делать людям? Кто поведет народ за собой?»

АП: — На эту власть надо воздействовать всеми имеющимися у нас средствами. У одних одни средства, у других — другие. У одних в руках кол, цепы и вилы, а у других — магические­ технологии, которые работают с властью.

ЗП: — «Как вы думаете, почему Путин не хочет вести борьбу с коррупцией, которая достигла таких чудовищных масштабов, что стала угрозой самому существованию России? Большинство простых людей считает, что Путин покрывает чиновников, так как сам является частью этой системы».

АП: — Это было бы несправедливо говорить, что Путин не борется с коррупцией. Каждый день аресты, скандалы, вызовы в суд. Я думаю, что борьба с коррупцией началась.

ЗП: — «Поддержка государства в наше время сравнима с поддержкой Единой России в ее нынешнем неприглядном виде, прокомментируйте». Владимир.

АП: — Поддержка революционности и Болотной в наше время — это поддержка масонского заговора февраля 1917 года, которая уничтожила­ великую империю, а также вся та мразь 1991 года, которая уничтожила мою страну.

СШ: — Какая будет новая книга, как она называется?

ЗП: — Она называется «Время золотое», она о том, о чем мы сегодня говорили — это мой опыт последнего года — улица, политики, этот страшный выбор.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Смотрите ещё
Последние новости
Цитаты
Федор Бирюков

Политик, общественный деятель

Олег Смирнов

Заслуженный пилот СССР

Андрей Песоцкий

Доцент кафедры экономики труда СПбГЭУ

Комментарии
Новости партнеров