Открытая студия

Ю. Сапрыкин: «Я верю в возможность второго тура»

Шеф-редактор компании «Афиша-Рамблер» о возможности второго тура выборов, боязни Олимпиады, незавидном положении Капкова

  
4223

Сергей Шаргунов: — Здравствуйте, друзья, это Сергей Шаргунов, с вами «Свободная Пресса». Сегодня у нас в гостях Юрий Сапрыкин, шеф-редактор «Афиши-Рамблер». Кроме прочего, известный журналист.

Юрий Сапрыкин: — Здравствуйте.

СШ: — Юрий, следите ли вы за новостями московской избирательной гонки и что вы думаете о последних сюжетах?

ЮС: — Как же за ними не следить? Довольно сложно оставаться от этого в стороне. Я уже не знаю, какие сюжеты последние, может быть, есть еще более последние?

СШ: — Последним сюжетом была Черногория. Может быть, сегодняшний день подкинет нам что-то посвежее.

ЮС: — Все, что сейчас делают по отношению к друг другу оба лидера предвыборной гонки пока что выглядит как попытка держать друг друга в тонусе. Понятно, что ресурсы и возможности одного значительно превышают ресурсы и возможности другого. Наверное, власти и какого-то неформального влияния Собянина достаточно для того, чтобы доставить Навальному большие неприятности, а вот наоборот — вряд ли получится. Но при этом нападения на типографию, где печатаются листовки Навального и история с Черногорией, и, с другой стороны, история с дочкиными квартирами и отсутствующим согласием президента или странно написанным согласием президента — все это не приведет к каким-то административным выводам. Как вчера было сказано Собяниным, оба главных участника гонки дойдут до финальной черты. Что касается Черногории, я думаю, история эта не самая приятная для команды Навального и для симпатизирующих ему избирателей. Самое неприятное в ней даже не сам факт наличия фирмы, честно говоря, никакого криминала я в этом не вижу: люди пять лет назад зарегистрировали компанию, ничего с ней не делали.

СШ: — Проблема, скорее, в неудачных оправданиях.

ЮС: — Да, действительно. Именно это оставило неприятный осадок, когда штабу приходится менять показания несколько раз в сутки, как-то выкручиваться и изворачиваться. Если смотреть на факты, никакой необходимости в этом и не было. Это не какое-то страшное преступление, которое надо скрывать, придумывать каких-то нашистских хакеров, которые запускают эту информацию на черногорский сайт. Нужно наверное было дождаться какой-то неопределенности, и потом уже спокойно объяснить, в чем дело.

СШ: — А если смотреть на московскую гонку вообще, у вас есть впечатление, что избиратель как-то поменялся с годами? Нет ли здесь обмана зрения, ложной оптики, когда людям в рамках Твиттера или группы в десять тысяч человек кажется, что вот это и есть москвичи-избиратели, а реальные избиратели вообще мыслят другими категориями. Ему все это фиолетово, все эти разоблачения.

ЮС: — Вы знаете, я недавно полез искать какие-то отчеты о выборах 99-го года, последние относительно свободные выборы, которые здесь происходили.

СШ: — Кириенко, некоторые другие…

ЮС: — Да. И понял, что наверное что-то изменилось, и причем в лучшую сторону, потому что те выборы были даже более фарсовыми, чем сейчас. Список кандидатов, состоящий из депутата Митрофанова, Павла Павловича Бородина, основателя общества «Память» Дмитрия Васильева и Кириенко…

СШ: — И Лужкова.

ЮС: — Да, и Лужкова, разумеется, и еще каких-то трех непонятных людей. Этот список выглядит еще более странным, чем нынешний набор.

СШ: — В этот раз Паука и Пеунову не допустили.

ЮС: — Да-да. Если вспомнить о чем там говорили простые люди на улице, то уверенность в том, что альтернативы Лужкову нет и не может быть, была значительно сильнее, чем сейчас. Кампания Киреенко при всей ее активности и креативности: и газета «Неофициальная Москва», и одноименные фестивали, и офис на Центральном Телеграфе — все, что мы помним — она серьезно не воспринималась даже самими участниками этого процесса. Эта была попытка поразвлечься и придумать хорошие дела в рамках избирательной кампании. А сейчас, да, мы видим, если не гонку нос в нос, то серьезное количество людей, осознанно выступающих за сменяемость власти и не считающих, что мэр Москвы — богом данный император, который должен сидеть на этом месте бесконечно, без него ничего не выйдет, людей, довольно трезво смотрящих на то, что планирует сделать мэрия и видит в этом сильные и слабые стороны. И, конечно, отношение к Навальному, не говоря о Левичеве или Дегтяреве, тоже довольно трезвое и критичное. Мне кажется, что, даже если оставить в стороне Твиттер, все происходит на каком-то ином уровне политической сознательности. Я проходил на днях по Маяковке, там у сада Аквариум стояла собянинская стойка, молодые люди раздавали листовки. Я прислушался к разговорам, с которыми они обращаются к девушкам при вручении листовок. Девушки их обвиняют в том, что у Навального люди работают бесплатно, а они явно за деньги этим занимаются и ни во что не верят. «Да, мы за деньги работаем и особенно ни во что это не верим».

СШ: — А что страшного в том, что за деньги?

ЮС: — Ничего страшного. Это был такой искренне заинтересованный разговор людей, которые с дистанцией относятся к этому, но и не с дистанцией «чума на оба ваши дома, все равно тут никогда ничего не поменяется, тлен, безысходность, пустота». С нормальной дистанцией люди трезво оценивают происходящее.

СШ: — Если говорить о страстной заинтересованности многих молодых, вам не кажется, что это поколенческий феномен. Выросло значительное количество людей, которые привыкли в первую очередь существовать в рамках Интернета и получать информацию оттуда, просто у них выключен телевизор и поэтому вот такая городская среда. Насколько она значительна? Вы говорите о том, что сегодня можно черпать гораздо глубже, чем в 99-м году. Людей заинтересованных в политике стало больше, чем фиксируют, кажется, социологические опросы, но они все отличаются друг от друга. По вашему ощущению, можно ли говорить о том, что возникло некоторое поколение, говорить вообще о поколенческом конфликте в связи с мэрской историей, да и вообще в связи последними политическими событиями.

ЮС: — Да, безусловно. Это не проговаривается впрямую. Но видно невооруженным глазом, что Навальный — кандидат нового поколения, Собянин — кандидат, опирающийся на консервативную взрослую аудиторию.

СШ: — А Дегтярев?

ЮС: — Тоже достаточно молодой человек. Базу его поддержки определить пока невозможно не возрастными, не профессиональными демографическими характеристиками. Это какая-то непонятная флуктуация. Феномен не самого Навального, а его команды, гораздо интереснее, чем поведение самого кандидата на этих выборах. Это феномен политика, мобилизовавшего молодую энергию с точки зрения энтузиазма, драйва, самоотдачи, не говоря уже о цене этого процесса (эти люди готовы работать бесплатно 24 часа в сутки на чистом энтузиазме, это совершенно поразительная вещь). Не то, что с 99-го года, я с перестроечных времен ничего такого не помню, когда толпы молодых людей, не потому что им подарили футболку или свозили в Москву и накормили в Макдональдсе, а просто потому что они в это искренне верят и готовы для этого кандидата сделать все.

СШ: — Вы верите в возможность второго тура?

ЮС: — Я верю в возможность второго тура, у Бога чудес много. Хотя понимаю, что вероятность этого чрезвычайно мала.

СШ: — Как, по-вашему, ведут кампанию другие кандидаты? По-моему, достаточно милый был ролик Ивана Мельникова которого рекламировали Дмитрий Ольшанский, Кашин давал в Твиттере, такой 85-летний человек, который голосует за свое будущее, точнее за будущее своих внуков, достаточно артистичный вариант, как мне кажется.

ЮС: — Ролика этого я не видел, я провел последние недели в Подмосковье с достаточно плохим Интернетом, поэтому читать что-то я мог, а смотреть видео — нет.

СШ: — Тогда я прошу вот о чем, отталкиваясь от поколенческой истории. Считается, что Юрий Сапрыкин — один из изобретателей слова «хипстер» в России, по крайней мере, принесший его на наши земли, или человек, хорошо знакомый с феноменологией хипстерства здесь.

ЮС: — Я бы не назвал себя каким-то изобретателем. Просто в какой-то момент я обнаружил, что аудитория «Афиши» уже сформировавшаяся или аудитория фестиваля «Пикника Афиши», во всем мире называется этим словом и странно, что оно пока не применяется у нас. Из этого, пожалуй, весь феномен и возник. Феномен был, а слова не было.

СШ: — Вот как раз про это я и хотел спросить, о городской молодежной среде. Вам не кажется, что это меньшинство, малая часть молодежи. В контексте этого я и спросил о Дегтяреве, которого обвиняют в гопничестве. Может быть, большинство молодежи — это простые ребята, а хипстеры — это маленькая прослойка или уходящая натура, и хипстеры закончились?

ЮС: — Хипстеры безусловно закончились в том виде, в каком они существовали пять или семь лет назад, модная городская молодежь будет всегда. Через какое-то время будет придумано еще какое-то слово, в 50-е она называлась стилягами, в 80-е — неформалами. Есть люди, которые интересуются чем-то модным, у них этот феномен будет существовать всегда. Количество этих людей мало, по сравнению с основной массой населения. При этом, они значительно заметнее чем эта основная масса и вызывают всеобщее раздражение. Со времен Древней Греции мало что изменилось.

СШ: — Тогда тоже были свои хипстеры?

ЮС: — Да, какие-то там алкивиады, те ребята, с которыми Сократ вел свои разговоры. Утонченные и выделяющиеся из толпы люди.

СШ: — В разноцветных тряпках…

ЮС: — Да, в одном диалоге Платона шла речь, пристойно ли это благородным мужам…

СШ: — Так вот, эта среда истончается?

ЮС: — У меня нет ощущения, что она истончается. Это просто перетекает в другие места, начинает по-другому выглядеть, по-другому начинает себя вести. К избирательной кампании это не имеет абсолютно никакого отношения. У меня нет ощущения, что Навальный — это хипстерский кандидат, или это кандидат для каких-то особенных модников, а Дегтярев — это потенциальный кандидат для несметных молодежный орд с городских окраин. Это отнюдь не так.

СШ: — Вопрос в том, к кому апеллирует протестный кандидат, насколько широка эта среда и существует ли оно, всеми нелюбимое, меньшинство?

ЮС: — Протестный кандидат, по-моему, на этих выборах сделал над собой невероятное усилие. Он пытался достучаться до людей, с которыми до этого как-то не особенно общался и разговаривал, до бабушек на лавочке у подъезда, буквально. Если в этом общении есть помеха, то это не марка майки поло, которую он носит, и не его шутки в Твиттере. Здесь, возможно, есть конфликт на уровне интонаций между агрессией, напором и железобетонной прямотой оппозиционного кандидата и солидностью, душевностью, брежневской статью, к которым интуитивно тяготеет старшее поколение. В этой коммуникации его драйв и его напор начинает людей немного отталкивать, статуарный великий и немой Собянин вдруг почему-то оказывается для них симпатичней, несмотря на то, что он ничего не произносит. Вчера впервые за всю избирательную кампанию произнес какие-то слова, очень косноязычные…

СШ: — В эфире «Эхо Москвы».

ЮС: — Да.

СШ: — Вопрос от хипстеров, которые превращаются во что-то новое, во что, видимо, еще предстоит зафиксировать.

ЮС: — Пусть это фиксируют историки следующего поколения.

СШ: — Интересно, какая будет модная молодежь дальше. Вопрос о том, а закончилось ли протестное движение в его прежних формах? Вы, Юрий, вели известные дебаты по выборам в Координационный Совет на канале «Дождь», мимо вас проходили все эти кандидаты, левые, правые. Конечно, вам знакома история с Болотной и всеми этими выходами на улицу. Этот КС приказал долго жить, кажется. Что будет дальше с уличной активностью? Ваше впечатление. Это все умерло или переродилось или должно реинкарнироваться?

ЮС: — Я думаю, отчасти ответ на этот вопрос мы узнаем 9−10 сентября, отчасти он понятен и так. Ничто не умерло, но того взлета и взрыва, какие происходили в декабре 2011 года, наверное, мы не увидим еще достаточно долго. Хотя, как знать. Мне кажется, что отчасти и допуск Навального к выборам, и следующие выборы в Мосгордуму, и формальное декоративное включение оппозиции в процесс легальной выборной политики — не даст развернуться этой волне, не даст дойти до тех же пределов и показателей, как было в декабре 2011.

СШ: — То есть, включение соответствующих персонажей в гонку снижает уличную активность?

ЮС: — Совершенно верно. Я вполне допускаю, что достаточно высокий результат на выборах у Навального (при этом не приближающийся к пятидесяти процентам) — это некая вещь, которая страхует власть от возможности бунта. «Ребята, вы хотели своего кандидата, вот ваш кандидат. Вот он получил 25−30%, к сожалению, не 50 и не 70, но попробуйте как-нибудь в следующий раз».

СШ: — Но может быть и 7,9%, вы же понимаете. Как правило, опросы совпадают впоследствии с подсчетами Центральной Избирательной Комиссии

ЮС: — Мне кажется, если будет 7,9%, то … посмотрим как это будет проходить. Дело не в итоговых цифрах, а, скорее, в общем ощущении, которое создается членами УИКов, наблюдателями, людьми, просто присутствующими на выборах, на избирательных участках происходит совсем ад или не совсем ад, это всегда очень видно.

СШ: — Что же с другими персонажами? Что с тем же КС?

ЮС: — По-моему, ничего. Я буду удивлен, если после этой избирательной кампании Леонид Волков вдруг решит провести еще кампанию по выборам в КС, это будет дико странно. Совет скорее мертв, чем жив. Это было отчасти следствием того, как были отформатированы предыдущие выборы. Я этому не рад, поскольку мне хотелось бы чтобы наш главный оппозиционный кандидат нес бы в своем резюме только удавшиеся и успешные проекты, а КС безусловно был его персональным проектом. Он был главным мотором всей истории. То, как это бесславно развалилось, не совершив абсолютно ничего, я бы не сказал, что добавляет идеологам и организатором этих выборов плюсов в карму. Очень печально, что так вышло. А по поводу того, что будет вместо КС, мне кажется, что такое объединение, попытка усадить всех за одним столом, которое началось опять же в декабре 2011 года. Началось во многом от растерянности, потому что есть десятки тысяч людей, и что с этим делать? Никакого очевидного лидера у них нет, есть множество мелких лидеров, каждый из которых считает себя не менее равным, чем остальные. Поэтому надо всем сесть и договориться. По-моему, эта история абсолютно прошла. Как бы не закончились эти выборы, Навальный отдельно, Немцов отдельно, националисты отдельно, левые отдельно. Дальше каждый, как может, организует свою уличную активность и свою политическую карьеру, и, как всегда, все зависит от умения ловить настроение, ловить момент, формулировать вещи, о которых люди думают, но сформулировать сами их еще не успели.

СШ: — Я бы хотел спросить о лозунгах, ценностях и идеях. У многих есть ощущение, что старая либеральная оппозиция в каком-то смысле оказывается камнем, который тащит на дно всю оппозицию. С одной стороны не хочется крайностей, с другой, такие фигуры как Немцов и Касьянов обладают значительным антирейтингом в глазах обычного гражданина России, особенно живущего не в Москве. Как со всем этим быть? Разделяете ли вы такие воззрения?

ЮС: — Проблема действительно есть, и странно было бы ее не замечать. Проблема связана не с тем, что Касьянов и Немцов говорят или делают сейчас. Если посмотреть на слова Бориса Ефимовича за последние года полтора, в общем особенно прикопаться не к чему: он чрезвычайно адекватно себя вел, ни с кем не ссорился, никого не подставлял, говорил какие-то правильные вещи, иногда почти в одиночку организовывал достаточно мощные акции, как это было с маршем против Закона подлецов, где не потребовался никакой КС, а все сделала РПР Парнас. Проблема связана с тем, что эти люди были во власти. И теперь интуитивно чувствуется, что та власть, которой они были, и та власть, которая сейчас, отличаются чисто символически. Поэтому что бы они ни делали, это выглядит не так убедительно, если мы говорим о новом поколении, о новых людях, о смене элит. Они воспринимаются как часть старой элиты, по разным причинам от нее отошедшие или выступающие против нее, но, тем не менее, это все равно оттуда. Я думаю, что история все расставит по своим местам. У Касьянова и у Немцова есть политическое будущее, но лидерами какого-то следующего обновления будут какие-то другие люди.

СШ: — Кроме возрастной истории, есть еще история идеологическая. Как вы считаете, нужно либеральному лагерю пересматривать ориентиры, куда-то смещаться, учитывать обстоятельства последнего десятилетия? Это вопрос о том, что называют политтехнология. Власть делит страну на консервативное большинство и на гламурных грешников, активное, но прозападное меньшинство. Понятно, что это осуществляется при поддержке федеральных телеканалов, понятно, что здесь немало манипуляций. У меня впечатление, что люди из лагеря сами прикладывают немало усилий, чтобы выглядеть непопулярными, то есть это встречное движение. Нужно ли считаться с какими-то представлениями большинства? Или наоборот нужно подтягивать это большинство до продвинутости?

ЮС: — Я бы не стал употреблять здесь слова «нужно». Возможно это розовый идеализм, но мне кажется, что сейчас люди все больше начинают очень четко чувствовать, когда происходит искусственное движение, сдвиг риторики в ту или иную сторону, когда это политтехнология, а когда это искренне. Если ты действительно либерал старой закалки и считаешь, что правильно построенная политика и экономическая схема, невидимая рука рынка, способна все разрулить, а люди, которые этого не понимают, они просто дебилы, странно было бы перековываться и разыгрывать любовь и понимание нужд простых людей: это все равно было бы неестественно. Этот гуманизм и эту любовь к людям изобразить очень сложно. Запрос на политиков не то, чтобы более левоориентированных, но более социал-демократических ориентированных, народнического толка наверное есть, но он опять же не сформулирован. К сожалению, запрос на политика, который откровенно прямо скажет: «А давайте выгоним всех чурок» он тоже есть, может, он даже более четко просматривается. Какие-то довольно ненатуральные пляски вокруг темы «Мигранты», которые осуществляют абсолютно все участники этой предвыборной гонки, тоже не удовлетворяют. Люди чувствуют, что все это не совсем всерьез, все — политтехнология и даже показуха. Этот чудовищный палаточный лагерь в Гольяново, тотальный обман.

СШ: — Потемкинская деревня…

ЮС: — Вредоносная, какая бы она ни была потемкинская. Потому что этих бедных вьетнамцев тащат граблями туда со всей Москвы. Им от этой потемкинской деревни один только вред. Я не понимаю, кому от этого польза.

СШ: — Странная история с этим лагерем. Тем более, его, наверное, и закрыли?

ЮС: — Да. К тому же, есть запрос на политиков, которые называли бы вещи своими именами. Вот этому националистическому напору я совершенно не рад.

СШ: — Но проблему с мигрантами тоже надо решать же.

ЮС: — Вы знаете, да, эту проблему надо решать. Но слово «мигранты» превратилось сейчас в какой-то эвфемизм, поскольку говорить о проблемах приезжих с Кавказа как-то не очень здорово. Эта проблема в легальном поле не решается никак. Все равно что говорить о проблемах приезжих из Тульской области, потому что их нельзя загнать обратно по разным причинам, а проблема-то именно в этом. Я с трудом себе представляю людей, которые страшно недовольны тем, что у них узбек под окном метет мостовую или что вьетнамец в китайском кафе приносит им китайскую еду, и с трудом представляю людей, которые хотели бы занять это место, но не могут. Проблема в людях, выросших в 90-е, агрессивно-чуждой ментальности, которые при этом являются полноправными гражданами России. Решая проблему с мигрантами с Кавказа, надо решать проблему политического устройства Кавказа как такового или устройства Российской Федерации как таковой. Надо переделывать что-то наверху, а полицейскими рейдами под телекамеры ничего решить невозможно. Что касается тех мигрантов, с которыми сейчас начали бороться, тут тоже творится тотальная глупость и попытка зайти в проблему не с того конца. Почему виноват дворник, а не ЖЭК, который его нанял и который кладет большую часть го зарплаты к себе в карман, и почему не нарушает закон участковый, который с этим мирится и получает отступные от этого ЖЭК? И почему не нарушают закон девелоперы, которые вагонами завозят их в Москву, где мигранты живут в совершенно унизительных условиях в бесправном состоянии, боясь выйти на улицу?

СШ: — Как вы считаете, здесь возможно какое-то рациональное и гуманное решение проблемы?

ЮС: — Рациональное решение — это не какие-то полицейские меры по отношению к работодателям или даже к органам правопорядка. Это — политика, правила по отношению к мигрантам, которые работодатели должны соблюдать. Если бы от них требовали, чтобы они платили нормальную «белую» зарплату этим людям, чтобы они давали жилплощадь и обеспечивали нормальные условия, оплачивали бы им страховку, а еще курсы русского языка и какой-нибудь социализации здесь, то они бы, наверно, подумали десять раз, завозить ли мигрантов вагонами. Потому что тогда здесь эта рабочая сила становится гораздо дороже.

СШ: — Вопрос в работающих законах.

ЮС: — Отчасти в отсутствующих законах. Нет такого закона, который требовал от работодателя так расстелиться, чтобы нанять себе мигранта. Если бы это было так, если бы иностранная рабочая сила была менее дешевой, на то, чтобы ее нанять, требовались бы существенные расходы, в том числе социального толка, которые позволили ли бы людям не маргинализироваться, а, наоборот, нормально жить.

СШ: — Криминогенность в этой среде — оборотная сторона.

ЮС: — Да. Мы же все любим приезжать в город Нью-Йорк или город Лондон и умиляться: «Вот тут тайское кафе, вот тут вьетнамское, тут латиноамериканское, тут китайское»… А это тоже все мигранты.

СШ: — У того же Лондона немало проблем с мигрантами.

ЮС: — Да, это население сидит на пособии и ничего не хочет делать, это уже социальный, а не национальный феномен. Это всегда очень болезненно. От мигрантов, у которых есть возможность социализироваться, может быть, даже начать собственный бизнес, есть не только вред, но и польза. А в Москве эта польза заключается в том, что мигранты берет на себя самый тяжелый труд, который москвичи уже вряд ли в состоянии взять на себя, но все это сопровождается гигантским количеством вреда и для самих мигрантов в том числе.

СШ: — Хотел бы спросить по поводу культурной ситуации. Недавно, может быть, вы наблюдали это сами, наш главный по культуре, Сергей Капков схлестнулся на Фейсбуке с несколькими персонажами по поводу открытой площадки для проведения дебатов. Чего больше в культурной политике в городе: хорошего или плохого? Дорожки, пресловутый парк культуры, Музеон, проходят открытые, на мой взгляд, отличные книжные фестивали на свежем воздухе — Борис Куприянов устраивает на Никитском бульваре очередной.

ЮС: — Зеленые библиотеки открываются усилиями того же Куприянова…

СШ: — И вот, на одной стороне — узники Болотной, на другой — велодорожки. Модная дискуссия в журналистской среде и в Интернете. Капков, он каков?

ЮС: — Капков — хороший. Я являюсь его безусловным сторонником, пусть меня за это закидают камнями. На этом конкретном участке работы, он сделал все возможное, это большая революция в московской индустрии культуры, которая случилась впервые с 30-х годов. Ничего столь быстрого и столь радикального никогда не происходило. Все, что сделано департаментом культуры, хорошо. Другое дело, что он не существует в безвоздушном пространстве. Волей-неволей он находится в мэрии, ему приходится чувствовать на своей шкуре ответственность за все, что делают остальные департаменты, начиная с высаживания многомиллионных деревьев в бетонных кадках на Тверской и заканчивая разгоном демонстрации 6 мая на Болотной. В этом смысле положение Сергея Александровича незавидное. Даже если ты мега эффективный менеджер и все, что ты делаешь, это приносит радость людям, но нельзя жить в обществе и быть свободным от общества. А общественные управленческие структуры далеки от веселья.

СШ: -Юрий, вот вам в вашей работе приходится идти на компромиссы и больше ли их становится со временем?

ЮС: — Я бы не сказал, что это компромиссы политического толка. У меня, по счастью, не было таких ситуаций, как, например, журнал «Афиша» хочет поставить на обложку Навального и приходят какие-то люди и не дают этого сделать. Или я пишу тексты, а мне говорят «Ну-ка, давай, браток, поосторожнее!»

СШ: — Многие говорят о нарастающей зачистке в прессе.

ЮС: — Эта, так называемая, гребаная цепь имеет странную природу. У каждого закрытия, отставки, увольнения — исключительно хозяйственные причины, экономические, вполне реальные. За исключением — Максима Ковальского из еженедельника «Власть», за публикацию бюллетеня с матерным словом, с которым было вообще все понятно. Но на каком-то другом высшем мегауровне эти проблемы создаются политической ситуацией, потому что, если бы не наступление реакции после весны 2012 года, рекламодатели лояльно относились бы к «Большому городу» Филиппа Дзядко, а инвесторы видели, что у этого издания есть будущее, даже в таком формате. Но рекламодатели боятся, а инвесторы не верят, что это закончится хорошо. Поэтому кажется, что если поменьше писать про Болотную, а побольше про lifestyle, то жизнь наладится, но она почему-то не налаживается. С тем, что называется словом lifestyle, другая проблема: аудитории «Большого города» это оказывается неинтересно. Я не исключаю, что мое издание эта логика недовольства, неверия в светлое будущее свободных СМИ не подведет под монастырь, все может быть. Здесь механизм сложнее, чем в ситуации обругал Путина, тебя пришли и уволили. Этого не происходит ни со мной, ни с большинством моих коллег. Все страдают по более глубоким и не очевидным поводам.

СШ: — Последнее время, «Афиша» публикует интересные, на мой взгляд, дискуссии на общественные проблемы, либералы спорят с левыми, националист с отстраненным интеллектуалом. Значит ли это, что «Афиша» поумнела? Что вообще с ней сейчас происходит?

ЮС: — На эти все вопросы должны отвечать люди, которые сейчас занимаются «Афишей».

СШ: — А вы причастны вообще к ней?

ЮС: — Я стою рядом и с радостью наблюдаю за тем, что происходит, не вмешиваясь. Если говорить о том, что я вижу со стороны, то мне кажется, что «Афиша» никогда не была глупой. То, что придумали ребята сейчас, оправдывает существование бумажного журнала в эпоху умирания всего бумажного и перетекания этого в Интернет. Каждый номер они делают как книжку, посвященной определенной теме. В этом смысле, конечно, существенны отличия от того, что раньше мы делали, не дурацкий, но гораздо более легкий журнал, состоявший из множества разных элементов, рубрик на разные темы, он был более журнальный. Сейчас «Афиша» гораздо более книжный журнал, и это круто. Если смотреть на экономические показатели, то все замечательно. Если брать самые успешные номера, то выходит, что темы их были удачно взятые из воздуха. Феноменальный успех номера под названием «Эмиграция». Нет же никакого подобного развлечения в Москве, и даже кандидаты в мэры это не обсуждают.

СШ: — По-моему, эта тема была подана многосторонне и очень интересно.

ЮС: — Да-да. Опять же разговоры с людьми, которые когда-то куда-то уехали. Причем понятно, что это даже не та эмиграция, что была в 70-е.

СШ: — В продолжение разговора, чего ждать обществу в политической сфере, какие изменения, на ваш взгляд? Вот пройдет предвыборная кампания… Что будет дальше со страной?

ЮС: — По устройству своей головы я постоянно ожидаю худшего и постоянно пугаю себя до смерти тем, что должно произойти. И когда это худшее наступает, вроде уже не так страшно. Довольно продуктивная позиция. Мне кажется, есть риск наступления по осени какой-то чудовищной общественной фрустрации, которая последует за успешным, но не победоносным выступлением Навального на выборах, который за дальнейшим сроком (даже неважно условный или реальный срок назначит ему суд, так как уже условный выключает его из политического процесса). Жестокий приговор по Болотному делу. И самое пугающее в этой связи — Олимпиада. Я боюсь больше всего ее и всего, что с ней связано и из нее вытекает: бойкоты, угроза терактов, чудовищные меры безопасности, глупости, из-за которых невозможно будет ни пройти, ни проехать по Сочи.

СШ: — Вы собираетесь в Сочи?

ЮС: — Нет, я не собираюсь там ни проходить, ни проезжать. Но спортсмены, которые будут приезжать, будут сталкиваться с этим, и им будет сложно объяснить: «А вы знаете, мы сейчас ждем прибытия борта с Медведевым, поэтому вы будете сидеть в самолете пять часов с задраенными люками». Резонанс в мировых медиа, изменение образа России впоследствии — это все для меня страшно неприятно. В силу поколенческих причин, я застал Олимпиаду-80, мне всегда казалось, что это большое благо для страны. Я со страхом наблюдаю, как Олимпиада превращается в спусковой крючок для окончательной демонизации России на мировой арене. Докручивая паранойю до конца, представляю себя на месте Путина и не очень понимаю, какие у него есть стимулы для того, чтобы продолжать поддерживать видимость каких-то хороших отношений с Западом или во внутренней политике соблюдать какие-то нормы приличия, чтобы перед тем же Западом не ударить в грязь лицом. Мне кажется, что велик риск. Что Олимпиада послужит началом закручивания всех гаек, третьему сроку Ходорковского, пятому сроку Навального и сроки всем остальным, занимающимся неподцензурной политической активностью. Риск такой, что в этот момент сорвутся все тормоза совсем. Противоположная тенденция, давайте о хорошем, формальный декоративный ход включения оппозиции в легальный выборный процесс, давать партиям избираться в мэрию, в Мосгордуму, глядишь, и до Госдумы дойдет, может быть, даже раньше, чем положено. И на этом поле могут развести неожиданные цветы. Мне хотелось бы в это верить. Но я вижу, к сожалению, что оснований для негативного прогноза или факторов, которые могут сделать его неизбежным, их гораздо больше. И очень сложно будет пройти по дорожке, ведущей нас к неприятной форме диктатуры.

СШ: — Я благодарю вас, спасибо за этот разговор. Юрий Сапрыкин был сегодня у нас в гостях.

ЮС: -Спасибо.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Денис Парфенов

Секретарь Московского горкома КПРФ, депутат Госдумы

Сергей Ищенко

Военный обозреватель

Леонид Ивашов

Генерал-полковник, Президент Академии геополитических проблем

Комментарии
Новости партнеров