Открытая студия

М. Суханов: «Мои политические взгляды эмоционально грустные»

Актёр театра и кино, дважды лауреат Государственной премии РФ о русском либерализме, актерском интеллекте и домашнем Сталине

  
7630

Захар Прилепин: — День добрый всем. Это «Свободная Пресса». Это Захар Прилепин. Максим Суханов справа от меня, чтобы мы не перепутали. Сегодня в гостях человек… не хотелось бы комплиментарно начинать разговор, потому что он может как угодно пойти. Но, действительно, сегодня в гостях очень важный для меня человек с самых первых встреч с ним на экране. Мы не знакомы с Максимом. «Борис Годунов» и «Орда» — фильмы, которые меня буквально пробили насквозь и во многом, а, может быть, и в основном, благодаря какой-то нечеловеческой игре. Мне кажется, что после таких ролей жить вообще невозможно. Можно иногда что-то сделать в жизни, и после этого отдать концы. И, может быть, я бы с этого и начал разговор. Потому что я все понимаю, что актер… Или, может быть, я ничего не понимаю, что перевоплощение, что человек воспринимает это как работу, и что это у него в силу каких-то навыков природных или нажитых проявляется. Но сыграть Бориса Годунова и чувствовать это как отдельную от себя вещь… Мне кажется, что это вообще невозможно. Я бы заболел после первого монолога про кровавых мальчиков. Это одна из самых лучших вещей, которую я вообще когда-либо видел в актерской игре. Как это вообще это все переживается, проживается, наживается?

Максим Суханов: — Ну, в любом случае, большое спасибо за такие слова. Что касается проживания и шлейфа роли, после того, как ты уже ее сыграл, я думаю, все зависит от того, насколько тебе хочется самому в ней оставаться на другой территории. Ну, то есть, на территории жизни или следующей работы. Так или иначе, чтобы ни происходило в роли, какой бы она ни была психологически трудной или физически трудной, так или иначе, все происходит с большой долей удовольствия. То есть, весь этот труд и все пограничные переживания, они перемешиваются с тем удовольствием, когда ты репетируешь, а потом тебе удается что-то такое, как тебе кажется, интересное сделать. Когда это все заканчивается? Я сейчас говорю о себе. У всех по-разному. Что касается меня, я стараюсь как можно скорее абстрагироваться от того, что происходило либо на съемочной площадке, либо в репетиционном зале. Делаю я это уже давно, поэтому опыт у меня есть, и я восстанавливаюсь, наверное, быстро. Гораздо быстрее, чем когда это все у меня начиналось. Не могу сказать, что достиг совершенства, но я стремлюсь к абстрагированию и восстановлению совершенно разными способами. Я имею в виду, что погружаюсь в другие проблемы или в другую игру. Я стараюсь целиком погрузиться в нее, отрезав эмоциональный шлейф от предыдущего мероприятия.

З.П.: — И потом, когда ты смотришь фильм или съемку спектакля, ты уже смотришь на себя отдельными глазами? Есть это ощущение кайфа и такого пушкинского хохотка? «Какой я, блин, молодец, сукин сын, здорово». Я даже не знаю, как я это сделал. Или всегда знаешь, как это сделал?

М.С.: — Во-первых, многое видишь уже на мониторе. Я по нескольку раз подхожу к монитору после дублей, мне это полезно. Что касается конечного результата и той работы, которую ты уже не видел, того, что сделал режиссер на монтажном столе, то нечасто я собой доволен бываю, но бывают, конечно, и довольства. Я вижу, что здесь все было сделано так, и больше не нужно было ничего. Но, скорее, больше недовольства. Не могу сказать точно, какой процент. Но также бывают и какие-то ужасные минуты по восприятию.

З.П.: — А бывало когда-нибудь так, что стыдно смотреть? «Не хочу даже видеть. Зачем я все это сделал?»

М.С.: — Бывало такое. Я не очень хочу называть эти работы, потому что вообще я не люблю говорить о том, что не получилось. Но на мой вкус, бывало.

З.П.: — В одном из интервью прочитал. Я точное слово не помню, но какое-то было совсем некрасивое слово о том, что есть ряд ролей с привкусом дебильности. Такие маргинальные персонажи. Я вот недавно смотрел Мирзоевский фильм с экстрасенсом, со всей этой историей. Думаю, он далеко не единственный. Максим Суханов ответил, что он нормально себя чувствует вот с такими персонажами парадоксальными или дебильными, воистину, вот туда помещаться, по крайней мере, на тот момент, когда это интервью было дадено, тогда было помещаться совершенно адекватно. Я задумался после «Орды», насколько сложным и болезненным были погружения себя в другую оболочку, где никакой дебильности не может быть и рядом. Я не все фильмы видел, но, по-моему, подобных ролей не было. Это же вообще большая ответственность сыграть человека в таких ситуациях, где и играть невозможно. Это уже нужно делать на каком-то другом ресурсе.

М.С.: — Ресурс зависит от материала и от режиссера, с которым ты вступаешь в диалог еще до съемок. И этот диалог не столько вербальный для актера, сколько энергетический, чтобы понять все желания, почувствовать все муки режиссера, что ему надо передать через ту историю, которую он закрутил. И таким образом, присоединяя его фантазии, начинаешь сам фантазировать. Поэтому все, что происходит и в театре, и в кино, для меня, прежде всего — один туннель с режиссером. И я от него отталкиваюсь, сочиняя и форму и то содержание, которое я вливаю в эту форму. Я иду от режиссера и от материала. Прежде всего, от режиссера. Бывает, что режиссер не дает тебе возможности его почувствовать. И часто такие работы не получаются, потому что я понимаю, что я совсем один в том деле, где я должен быть обязательно с кем-то, кого-то отражать. И того материала недостаточно.

З.П.: — Даже Пушкина?

М.С.: — Я думаю, даже Пушкина. В какой-то степени, если я бы любым произведением Пушкина занимался один, то для меня как для актера без режиссера, эта книга была бы мертвым собеседником. Мне нужен живой и открытый персонаж в качестве режиссера.

З.П.: — Ну а чтобы собеседовать и чтобы слышать режиссера, и чтобы реагировать на него, помимо чувствительных рецепторов, быть может, необходим актеру какой-то набор знаний интеллектуальных? Мы только что вели с товарищем разговор, насколько актеру нужен интеллект как таковой, и тут же распались в своих представлениях. Я не буду называть тех актеров, про которых мы предполагаем, что они не очень умны, но я тут же подумал и произнес, что вот Кайдановский, вот Смоктуновский, вот Юрский — это люди высочайшего склада ума. И вопрос простой. Помогает ли какое-то наличие знаний в актерской профессии или это может мешать? И актер должен являть собой голое существо, которое пришло и тут же вылепило из себя? Вы умный человек, Максим?

М.С.: — Я нахожусь в постоянном самосовершенствовании. Насколько я умный, я даже не знаю.

З.П.: — Задумывающийся?

М.С.: — Во всяком случае, когда ты отбираешь какие-то работы для себя, а потом не очень ими доволен. Или ты анализируешь поступки и понимаешь, что нужно было поступать по-другому. Мне есть куда совершенствоваться. Ну, уж совсем дураком мне себя неправильно представлять.

З.П.: — Давайте шире зайдем. Скажите, актер может быть болваном полным и быть гениальным актером при этом?

М.С.: — Я думаю, что рецептуры здесь быть не может. Каждый актер, если он скрупулезно прислушивается к своему собственному «я», не к чьему-то со стороны и не к кому-то, кто ему очень нравится в виде кумира, то это чутье ему позволяет выбирать, сколько ему читать, быть ли ему умным, вообще, в каком направлении ему двигаться. Дело в том, что проработка роли, возьмем роль исторического персонажа, я могу сказать по себе, для ее проработки, чтобы она глубоко и интересно для тебя открылась, совершенно необязательно изучать автобиографию этого героя, видеть какие-то документальные кадры, читать на эти темы. Информация, когда ты открываешься по отношению к этому образу, информация для того, как его нужно прорабатывать, приходит отовсюду и совершенно из неожиданных уголков. Это может быть наблюдение на прогулке, просмотренный фильм, не связанный с темой. Это могут быть люди, неожиданно встреченные тобой в этот период. Ты вдруг видишь в них черты того героя, психофизические черты, которые необходимо было бы проявить здесь. Вообще для жизни лучше было бы человеку стремиться быть умным и любопытным и больше читать и анализировать себя. Но для профессии актерской каждый сам должен выбирать, опираясь на свое собственное «я».

З.П.: — Я просто еще раз повторю, потому что для меня это было одним из человеческих открытий. С тех пор, как я стал общаться, наблюдать и даже просто читать интервью каких-то актеров, я вдруг вижу, что человек появляется в кино, не буду называть имен, и делает вещи психологически безукоризненные, настолько точные, что он должен быть знатоком любой литературы, он должен понимать малейшие движения человеческой психики. И при этом я читаю его интервью или общаюсь с ним лично и понимаю, что он ничего про это не знает, он никогда об этом в жизни не задумывался. И для меня это одна из личных загадок: каким образом он умудряется это передать. Не зная вас лично, но читая ваши интервью и наблюдая с какой тяжелой надбровной складкой, вы говорите об этом, мне кажется, что вы — глубоко думающий человек. А вот есть достаточная череда актеров, которые точно ни о чем не думают. И на каком материале они все это создают? Они даже не выдают тип наблюдательного человека, который куда-то ходит и что-то видит. Я даже не знаю, как они это делают. Есть на это ответ какой-нибудь? Откуда? Пустая эта голова, и вдруг он все это выдает…

М.С.: — Думаю, что человеческое любопытство может распространяться на любые сферы и питать человека. Я не знаю, сколько есть подтверждений в количественном отношении тому, что человек, постоянно ничем не интересуясь кроме себя самого, может постоянно делать какие-то парадоксальные работы в актерской профессии. Может быть, это одна работа или две.

З.П.: — Может закончиться, да?

М.С.: — Да, или три.

З.П.: — Ну это происходит?

М.С.: — Вполне возможно, этот путь конечен. Но я говорю неуверенно об этом. Все зависит от степени дарования и сколько человеку дано на этом даровании существовать, не развиваясь и не узнавая, что что-то еще существует в мире. С другой стороны, возможно, что люди, которые не очень могут в жизни выразить какие-то интересные собственные мысли, вполне возможно, смотря что-то или общаясь с кем-то, очень интровертны, аккумулируют какие-то зоны, которые дают им возможность внутри себя существовать очень интересно, а публично — они находятся в стеклянном стакане и кажутся совсем неинтересными. Может, это хитрость, но я уверен, что все сугубо индивидуально.

З.П.: — У актера должна быть большая человеческая судьба, для того чтобы он состоялся как актер? Чтобы за ним, как за Микки Рурком, безумная какая-то жизнь? Когда ты, зная про эту судьбу, начинаешь верить ему окончательно. Ну вот он играет своего святого рестлера, и судьба доигрывает за него?

М.С.: — Я думаю, что, может, и судьба, которая, в конце концов, может и поглотить субъекта. Но, может быть, и череда иллюзий, которые сильнее и пограничнее могут представляться для человека. Иллюзии, которые он сам себе фантазирует. И они будут давать ему хлеб, чтобы сочинять роль. Не знаю, что касается общения, у меня получилось, что мне интереснее общаться с людьми, занимающимися профессиями, к которым я имею дилетантское отношение, или профессиями, в которых я не очень разбираюсь. Я люблю слушать людей, которые интересно говорят о психологии, философии, поэзии. То, что я могу с удовольствием, открыв рот, слушать и мне не нужно добавлять свое слово. Я с удовольствием погружаюсь в такую атмосферу, образую локатор что ли, потому что мне интересно. Общаюсь и с актерами, но вот, конечно, я не выбираю специально: «здесь мне очень неинтересно, и я никогда не буду общаться». Но получается, что те общения, которые сводятся к тому, как дела или какая погода или как отдохнул- мне это уже давно неинтересно.

З.П.: — Сейчас я начну спрашивать, где отдохнул. А примеры можно привести? Где включался локатор? Это был военный, токарь, профессор литературы?

М.С.: — Допустим, мой локатор до сих пор не выключается по отношению к режиссеру Владимиру Мирзоеву. Не могу сказать, что мы часто встречаемся в жизни. Но когда мы встречаемся, я этот локатор для него держу. Также мне очень интересно общаться с писателем и с философом Вадимом Рудневым. Я с удовольствием иногда включаюсь с ним в полемику, но чаще слушаю. Мне очень симпатичен этот человек и все мысли, которые живут у него внутри. Ну, разный совершенно круг. Что касается, слесаря… Могу сказать, что свою машину я тоже чиню практически у одного механика, с 90-го года начиная.

З.П.: — И заодно привожу локатор?

М.С.: — Да, и тоже привожу локатор, и мне с ним очень интересно общаться, потому что человек не только занимается починкой машин, а очень интересно рассуждает о той жизни, которая его окружает.

З.П.: — Совершенно умопомрачительная роль Сталина. Она меня почему-то в «Детях Арбата» тронула больше, чем в Михалковских фильмах, там есть некоторые фрагменты, которые меня наэлектризовали. Вот этот кусок с птенцом, это кто придумал? Режиссер Эшпай?

М.С.: — Да, Эшпай.

З.П.: — Это он придумал или это как-то получилось? Откуда взялся этот Сталин вообще? Где его подсмотрел?

М.С.: — Сейчас будет получаться, что я буду повторяться. Но это ничего. Когда я прочитал сценарий, и мы с Андреем стали разговаривать…

З.П.: — А книгу «Дети Арбата» до этого читали в свое время ?

М.С.: — Да, книгу читал, более того, мы даже начинали в театре Вахтангова ставить «Дети Арбата».

З.П.: — Вам нравится она?

М.С.: — Как документ я считаю, что эта книга нормальная. Как произведение художественное, не могу сказать, что оно до конца мое. Но как документ, по которому можно узнать, как жили и чувствовали люди в то время, думаю, что книга достойная. Но у нас не получилась постановка в театре Вахтангова. Я ее читал, как только она вышла в журнале. Так вот, когда речь зашла о Сталине, я сразу понял, что самое интересное для меня, а в будущем, наверное, и для зрителя — это процесс одомашнивания персонажа. То есть, в восприятии каждого фигура Сталина уж очень окаменелая и неживая. Гораздо более окаменелая, чем фигура Ленина. О Ленине мы хоть о каком-то детстве знаем, пусть даже из этих стереотипных документальных книг. Что касается Сталина, мы вообще ничего не знаем. Поэтому вся моя работа была направлена на то, чтобы как можно больше сделать его человеком. Я говорю «одомашнивание», я имею в виду его существование в ситуациях, когда его никто особо не мог видеть и наблюдать. Поэтому я пошел по пути самых простейших, может быть, физиологических, но в то же время и психологических экзерсисов, связанных с едой, с болезнями, ОРЗ, поэтому он у меня все время замотан в этот платок.

З.П.: — Ну… в «Детях Арбата» он зубы там лечил. Там есть этот момент, который не вошел в фильм, там была история с зубным врачом отдельная.

М.С.: — Потом мне была интересна его эротическая составляющая, как он общается со своей горничной. И вообще могу сказать, что у меня есть ощущение недоигранности этого персонажа и в «Детях Арбата» и в фильме Михалкова.

З.П.: — Ну, там ведь антураж такой. Там не доиграешь его.

М.С.: — Конечно, но я имею в виду по тому, чтобы еще хотелось сделать, а драматургии не хватает. Я вот в этом смысле говорю о недоигранности. Но мой поиск был направлен на его одомашнивание и, не буду говорить, одиночество, на ту фигуру, которую никто никогда не мог наблюдать дома.

З.П.: — Да-да-да. И в данном случае недоигранность, о которой вы сказали, она, может быть, даже имеет и положительный момент, потому что за теми фрагментами Сталина, появившегося у вас, чувствуется гораздо большая фигура и фактура, и хочется, чтобы это продолжалось. И не скажу, что этот персонаж в вашем исполнении вызывает симпатию, но он вызывает безусловный, острый человеческий интерес. Это уже не просто мифологический злодей, которого мы привыкли видеть в исполнении обычных актеров. Я могу только поздравить с этой ролью, потому что все было замечательно.

М.С.: — Спасибо.

З.П.: — Так, но, естественно, сказано «роза», жди рифму «мороза». А что у нас вообще с политическими взглядами? Как Максим Суханов смотрит на то, что происходит сегодня, на то, что происходило вчера? Какое-то имеет вообще отношение к внутренней жизни наблюдение за теленовостями и сменой парадигмы: с левой на правую, с правой — на бесцветную?

М.С.: — В общем, та профессия или та вера, которой я следую, я имею в виду драматическое искусство, оно не может никак быть в отрыве от того, что происходит вокруг. Чтобы все то, что происходило в кино и в театре, было интересно, это должно быть отражением того, что происходит вокруг. Поэтому мои взгляды складываются из наблюдения всего того, что рядом.

З.П.: — Но это локаторные взгляды или есть какие-то личные взгляды? Условно говоря, актер пошел на выборы и проголосовал за что-то. Я не буду спрашивать, за кого и как. Но есть ли эта личностная боль, какая-то страсть по отношению к социуму и политике? Есть ли какие-то взгляды, которые пронесены через всю жизнь? Или они сначала были одни, а потом изменились? Есть ли какая-то внутренняя работа, с этим связанная?

М.С.: — Конечно, взгляды есть. Я о них всегда говорил. Они, с одной стороны, эмоционально грустные, с другой стороны, я все больше убеждаюсь, что я не вижу аргументов, переворачивающих мои взгляды. Я всегда был уверен, что ситуация, связанная с властью в нашей стране, кафкианская, на мой взгляд. Потому что заниматься управлением любого государства, большое оно или маленькое, можно заниматься им только какой-то совсем небольшой промежуток времени, потому что территория власти, как только переваливает за два или три года, действует на людей, как радиация. И она опасна для тех, кто занимается властью, во всех смыслах. Поэтому, чтобы люди себя берегли… все те, кто живет в этой стране, должны заботиться о том, чтобы, если им нравится, и они поддерживают какую-либо власть, ротация была как можно чаще. Чтобы власть была здоровее и не была зомбирована. Это дело очень непростое. Сам я политикой никогда бы не стал заниматься. Это полюс для добродетели. Но люди, идущие и кладущие все свое я в политику, должны этим заниматься как можно меньше.

З.П.: — Да, как чернобыльцы. Потом выходить под душ и уходить лечиться.

М.С.: — Да, мне кажется, это касается всех стран. Мне кажется, что и президент и премьер-министр и все те, для кого закон должен быть на первом месте, они не должны быть связаны ни с какими воинскими подразделениями и, ни в коем случае не должны быть в прошлом солдатами.

З.П.: — Вот так вот?

М.С.: — У меня такое ощущение. Потому что для людей с погонами закон никогда не будет на первом месте. Для них приказ выше любого закона.

З.П.: — Слушайте, я сейчас в другую… но, на самом деле, не в другую плоскость переведу разговор. Я переведу разговор в больную и важную для меня тему, в тему российского либерализма, в том виде, в котором он сложился. Вот был такой герой в фильме «Лимита», который вызывал некоторое удивление, некоторую симпатию. Когда он появлялся, этот бритый наголо полубраток, полубизнесмен, который говорил: «Я назову пароход именем своей бабушки. Она меня одна воспитала на пенсии.» Он вызывал самые теплые чувства, потому что человек сделал себя. При этом в таком традиционном нынешнем российском сознании, да, даже и в моем представлении, такой тип российского либерала, в том числе, сделавшего себя с нуля. Это такой ублюдок, который несет на себе греха не меньше, чем любой человек с погонами. Потому что это, по сути, это такой социал-дарвинист, человек, презревший понятия гуманности, общественного блага и простейший постулат, что надо делиться. Вы привнесли в него положительные черты, не знаю, осмысленные или неосмысленные. В том числе, и в портрет Сталина. Но сейчас разговор о либералах. На мой взгляд, Россия — либеральная страна по сей день. Причем не только в западном смысле, а либеральная в таком сугубо социал-дарвинистском ключе. Это страна с правом силы, с правом бабла, с правом денег, с правом давления, и эта страна управляется далеко не только военными. Я думаю, что человек с погонами, который находится в ее главе, не определяет всю погоду, потому что погода сформировалась к его приходу уже. Она сформировалась людьми, которые не носили погон, но пришли сюда с правом силы, с правом дележа и правом… ну вы понимаете, о чем я. И так ли серьезна эта беда бывших погон? Не серьезнее ли эта нравственная проблема человека, который обожрался денег и не чувствует никакой ответственности за то, что он их обожрался. Он чувствует только силу, и что это я, это я сделал сам. В то время как многие из них не сделали ничего вообще…

М.С.: — Ну или каким путем они все это сделали. Это тоже важно. Когда я говорил о том, что не должны люди с погонами заниматься властью, я не только их имею в виду. Переходный период после Советского Союза. Наивно думать, что этот переходный период может быть какое-то спрогнозированное время в нашей стране. Я не знаю, сто ли или двести лет должно пройти, чтобы формирование рабской психологии, которая присутствует во многом у нас, растворялось. Я не знаю, благодаря просветительству, благодаря еще чему-то… Поэтому вот такие рельефные выпуклости в виде тех людей, о которых вы и я говорим, они будут так или иначе вылезать и проявляться. Потому что переходный период в стране или вообще где-либо изобилует низкими энергиями. И от них никуда не деться. Конечно, им всегда будут противостоять тонкие энергии: они не такие заметные. Но других противопоставлений быть не может, и тонкие энергии в силу своего света медленно, но верно регулируют процессы. Может быть, я кажусь оптимистом, но мне бы так хотелось думать.

З.П.: — Недаром я начал свой разговор с того, что я сейчас скажу ряд комплиментарных вещей нашему гостю, а потом я не знаю, как может пойти разговор, потому что он может пойти как угодно. И сейчас он подошел к этому моменту, когда может пойти как угодно. Я даже сейчас не буду задавать вопросов. Я просто вынужден буду ответить на какие-то вещи, которые были произнесены. Во-первых, по поводу рабской психологии. Мне кажется, странно говорить о рабской психологии в стране, которая пережила за сто лет четыре революции, где люди выходят и разносят вдребезги все государство. В стране с культурой, которая является квинтэссенцией мышления этой страны, с культурой, которая была тотально свободной, как, может быть, никакая культура в мире или как мало культур, может быть, пять-шесть есть таких культур, настолько свободных. Страна с рабской психологией не может дать такую культуру и не может совершать по две революции в течение одного года или двух-трех лет. Это запас такой внутренней свободы, внутренней прочности жеста и возможности этого жеста, что мой опыт перемещения по миру… а там тоже колоссальное количество комплексов, своей зашоренности, своей убежденности в каких-то вещах, которые уже давно неправомерны, там тоже черт знает что происходит. Я иногда думаю, что русский человек в чем-то гораздо более свободен, чем какой-то западный человек. Это пункт первый. Пункт второй. Вы просто говорили об этом. О том, что есть некий переходный период. Это я понимаю, что вами это во многом прочувствовано и прожито, но это такая мантра, которую очень часто произносят люди, которые хотят сделать легитимным любой способ добывания финансовых благ и использования этих благ в своих целях и в целях всего своего потомства. Потому что… ну прошло уже 20−25 лет. За это время во многих странах и в том числе в России происходили такие процессы, которые меняли весь ландшафт страны. Сегодня так и не пришло это поколение, которое отучилось в Оксфордах, как нам обещали. Вот потом придут молодые люди с европейскими ценностями и образованием. Я не вижу этих людей. Я не вижу этих молодых управленцев, интеллектуалов, они не появились еще. И у меня даже нет надежды, что они появятся через 25 лет. Мы можем слить страну, не дождавшись, пока пройдет этот переходный период. Я в одном из ваших интервью прочитал, что Россия может распасться на два или три куска, потому что вертикальное управление для нее непригодно, а другого она не знает. Но она же просуществовала в этом вертикальном управлении тысячу лет. Почему только сейчас, в этот переходный период стало понятно, что она может распасться? Это один из сорока пяти вопросов, который я бы хотел задать. Это был такой спич, чтобы была не только одна точка зрения, а прозвучала и противоположная.

М.С.: — Очень много вопросов. Надо с чего-то начать. Почему именно сейчас? Вот сейчас именно для этой территории приходит время, и наступил очень длинный переходный период. Что касается распада, я сейчас имею в виду, что все то, что внутри происходит, может этот распад двигать и приближать. Я думаю, что происходящее вокруг тоже влияет на эту территорию.

З.П.: — Вокруг этой страны?

М.С.: — Вокруг этой страны.

З.П.: — А там тоже распад начинается.

М.С.: — Там тоже.

З.П.: — Не в связи с тем, что мы не успели привнести эти ценности. Там сам по себе наступает распад, понимаете?

М.С.: — Да, но там свои накопленные неудовольствия происходят, у нас — свои. Но я думаю, что удельный вес людей, которые здесь всегда стремились к культуре, гораздо меньше, чем тех людей, которые к ней не стремились. А в революциях всегда участвовали все с большим удовольствием. И то, что эти революционные потоки сносили все на своем пути, доказывает, что низких энергий людей, которые не хотели сделать интеллектуальную революцию, а хотели революцию всеразрушающую, которая человеческую жизнь не ставит ни во что, доказывает, что таких людей и бунта рабского здесь больше как энергии.

З.П.: — Но это просто соотношение населения. Одна часть необразованная, другая — образованная. Но бунт-то был во многом тоже интеллектуальный. Весь Серебряный век призывал революцию просто на свою голову неустанно.

М.С.: — Да, но все те действия, которые дальше совершались, они совершались не людьми, которые представляли собой Серебряный век.

З.П.: — И этими тоже, и этими тоже.

М.С.: — Ну, может быть… но в основном, конечно, не ими. В основном, людьми, которые точно понимали соотношение сил, что нужно делать, и которые умели достать на это мероприятие необходимое количество денег. Революция 1917-го года не могла быть неоплаченной, потому что ничего бы не получилось без немецких денег.

З.П.: — Да понятно. Непонятно только, кто от нее так много выиграл в итоге: немцы ли выиграли, заплатив за нее? Много ли они в этом смысле отыграли? Не будем углубляться, чтобы не затеряться в этой теме. Дадим все-таки почет нашим читателям, которые задали свои вопросы. По возможности будем на них все-таки отвечать. «Являетесь ли вы членом секты „покорителей Голливуда“?» Видимо, имеются в виду актеры, которые решают, что сейчас там они могут сделать. Почему, кстати, вот Машков, видимо, хотел прийти туда и уделать всех. Почему у него не получилось?

М.С.: — Не знаю, получилось у него или нет. Я не очень знаю, что он там делал.

З.П.: — Он сыграл в пяти фильмах в эпизодах и сыграл противника Тома Круза. «Миссия невыполнима». И это все.

М.С.: — Ответов может быть много. Один из них — им там достаточно своих звезд, страна большая, и театральные школы, и киношколы там в полном порядке.

З.П.: — Но они же вытащили там Депардье из Франции, Хопкинса из Англии, приехал Шварцнегер из Австрии.

М.С.: — Да. Это единицы. Ну пока не произошло. Может быть, не выстрелили те роли, которые должны были выстрелить, чтобы встать на обе ноги и считать себя там звездой. Даже не представляю. Многое зависит от тех людей, которые там конструируют производство. Необходимо им там это или не необходимо. Это не просто приехал вот там человек, он способный, талантливый, и понеслось. Я думаю, что всегда будут подводные течения или камни. У меня никогда не было предложений из Голливуда. Потом я как-то тоже скромно туда не стучался.

З.П.: — А хотелось бы?

М.С.: — Нет. Если бы хотелось, я бы, наверное, застучался. Но вот мне почему-то не хотелось. Не уверен, что я правильно сделал.

З.П.: — Ну предложили бы роль русского бандита мрачного, который бы съел бы…

М.С.: — Наверное, в каких-то картинах мне даже такое предлагали, но не в Голливуде, а в европейском кино. Но мне это показалось совсем неинтересным, и я даже не понимал, что там делать. Когда нет материала, нет объема и тебе это неинтересно, сразу колокол профнепригодности начинает колотиться и бить. И ты понимаешь, что просто ничего не сможешь из этого сделать. Я даже не знаю, почему не получается.

З.П.: — Понял. Ну ответ прозвучал. К секте «покорителей Голливуда» не относитесь.

М.С.: — Да, пока я туда не съездил.

З.П.: — Вот вопрос о том, чего я не знаю, но он звучит. «Будете ли вы еще делать телеспектакли, как с Кайдановской? Получилось гениально».

М.С.: — Все будет зависеть от предложений телевидения по этой теме. Мы уже сделали еще один спектакль с Мирзоевым и Ольгой Михайловной Яковлевой. Называется он «Розетка». И еще один был телеспектакль. Забыл… Два года назад мы делали спектакль. Забыл название. Возможно, будем, потому что денег на полнометражное кино все сложнее и сложнее достать. Понятно, что затраты на телефильмы гораздо меньше. Думаю, что будем.

З.П.: — «Многие намечают сделать что-то определенное к какому-то возрасту. Делаете ли вы так? В этом году вам исполняется 50 лет. Считаете ли вы, что к этой дате вы сделали все, что намечали? Инна».

М.С.: — Знаете, Инна, я не могу сказать, что у меня всегда были какие-то яркие цели впереди. И я точно совершенно не обращал внимания никогда на цифры, особенно связанные с возрастом или еще чем-то, поэтому… Вообще я не очень люблю какие-то даты или точные определения, кому-то данные, или чему-то данные. Все это проходит стороной.

З.П.: — «Почему в современном российском кино…» Кстати, вопрос хороший. «Почему в современном российском кино нет признаков бедности и вообще признаков жизни обыкновенного народа? Сплошь богатые авто, дома, интерьеры, персонажи, почти не упоминающие о деньгах, и, видно, не нуждающиеся в них. Какой смысл в этой лакировке?»

М.С.: — Смотря какое кино смотреть. Конечно, больше снимается того кино, которое может продаться и за которое можно получить деньги. Но я не могу согласиться до конца с этим. Все равно есть работы, в которых не только дорогие машины, стрельба и дорогие клубы, а есть содержательные картины. И есть режиссеры, которые хотят снимать авторское кино. Я люблю это название «авторское кино». Мне не кажется оно ругательным, как многим. Я думаю, что есть такие фильмы, но их всегда будет меньше, потому что на них не очень-то заработаешь денег.

З.П.: — Вот не очень заработаешь денег — вопросы такие возникают постоянно и даже у меня. Я знаю, что есть другое кино, и оно периодически встречается. Есть какие-то фильмы, где какие-то вещи, связанные с нашим бытием, с нашим социумом, они попадаются. Но описание, то, что называется «хтонь», какой-то жизни внутренней, из почвы, которую Шукшин доставал. Либо она есть в том виде, в котором ее Петя Буслов принес в «Бумере», либо в каком-то парадоксально-ироническом виде, как сделал Боря Хлебников в «Свободном плавании». Но чтобы достать человека из народа, и чтобы он был адекватен представлению нынешнему народа о самом себе, вот такой жизни очень мало. В основном, показана какая-то унифицированная жизнь унифицированного русского человека. Но зачастую он вообще просто издевательски выглядит. Я видел фильм недавно, там медсестра в больнице, которая живет в роскошной квартире, ездит на своей иномарке. Какой-то вообще ужас. И вот этого очень много. Фильмы как бы про инопланетян. Вот знаете: у нас во время перестройки и в послеперестроечные годы было очень модно издеваться над кубанскими казаками, над советским кино, где все было неправдой. Но сейчас у нас такого добра более чем достаточно. Показана жизнь, которая к реальной жизни отношения не имеет. Но ведь еще и творческое чувство, творческое желание, рассказать, как оно есть на самом деле. Но такое ощущение, что какие-то появились генерации режиссеров, которые сами себе продюсеры, и какого-то личностного высказывания, вытащенного из ребер, они не несут. Что я сейчас пойду и расскажу такое, что вы все просто сдохнете тут, вы будете рыдать — нет как-то такого…

М.С.: — Я соглашусь, что этого мало, но что этого совсем нет, я не могу сказать

З.П.: — А можете, сразу назвать два фильма, где…

М.С.: — Могу назвать. Фильм «Итальянец», мне кажется таким фильмом, который отражает…

З.П.: — Я не видел просто. А это чей фильм?

М.С.: — Это фильм Андрея Кравчука. Фильм о мальчике из детдома. Тема такая пограничная, но она очень талантливо снята, и там нет выжимания дешевых слез. Картина, которую сделал Михаил Сегал. «Рассказы», мне там очень понравилась третья новелла.

З.П.: — Но в этом тоже есть какой-то ералаш, какой-то парадокс. Там не сердце, не почва, а какой-то взгляд со стороны. Вот Шукшин, про него не скажешь, что он со стороны. Он пришел оттуда, он произрос, как Сергей Есенин, а Сегал, есть в этом некий элемент стеба.

М.С.: — Шукшин — он, конечно, не со стороны. Но у нас всегда будут запросы о каком-то большом, огромном, нечеловеческом, ядерном, культурном взрыве. Шукшин, я думаю, относится к такого рода художникам, так же как… Мы не можем требовать всего того, то есть, мы можем требовать, но должны набраться терпения и ждать, чтобы произведения и в современной драматургии появились вот те настоящие, которые нам хочется. Конечно, не при писателе будет сказано, но чтобы люди и писатели, такие, как Платонов Андрей, появлялись откуда-то. И мы никогда не можем сказать, что это произведение у него не очень настоящее. Это ядерный взрыв, так я это определяю. Ерофеев… Я думаю, что и люди, которые желают снимать свое собственное кино как высказывание, они тоже к этому стремятся. Такие режиссеры, как Герман. Вот его путь был таким. Я, к сожалению, не видел последнюю, а они каждая как высказывание. У всех есть желание и установка на это. Все те, кто хотят высказываться. А вот произойдет это или не произойдет… Ну мы сколько угодно тут можем задавать этот вопрос: почему, почему, почему. Значит, не время.

З.П.: — Я думаю, что то, что сейчас говорил Максим, это тоже одно из высказываний, которое дает надежду на то, что это происходит, и это будет происходить. Не все так плохо, как может показаться, но, тем не менее, есть ощущение, что сквозь заасфальтированную поверхность это будет пробиваться. Потому что есть еще в России люди с тягой к свободе, о которой говорил Максим, а не только с рабской психологией, в которую я не верю. Спасибо, что вы нас смотрели и слушали. Здесь были Максим Суханов и Захар Прилепин.

М.С.: — Спасибо, до свидания.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Смотрите ещё
Последние новости
Цитаты
Андрей Бунич

Президент Союза предпринимателей и арендаторов России

Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Комментарии
Новости партнеров