Открытая студия

М. Бутов: «Закрытость литературного сообщества — это чистый миф»

Российский писатель, прозаик, литературный критик о редакционной политике журнала «Новый мир», парадоксальном существовании премии «Большая книга», читателях, текстах и их авторах.

  
1003

Сергей Шаргунов: — Здравствуйте, друзья. С вами «Свободная пресса». С вами Сергей Шаргунов. Сегодня у нас в гостях Михаил Бутов, заместитель главного редактора журнала «Новый мир», председатель экспертного совета Премии «Большая книга». Я ничего не перепутал? Михаил Бутов: — Нет, все правильно

С.Ш.: — Здравствуйте, Михаил. Ну, наверно, с «Нового мира» и начнем. Что сейчас происходит с журналом? На самом деле, я бы спросил сначала об имущественном положении, т.е., проще говоря, помещении. Были, как известно, трудности у «Нового мира». Кажется, теснили журнал, были требования, я сам подписывал петицию, чтобы журнал остался в прежнем месте. А дальше, быть может, перейдем и к вопросам распространения.

М.Б.: — Во-первых, тут важно сказать, что это вопросы трудно назвать имущественными. У нас нет данного имущества, и это долгая история по законам, которые были у нас до середины 2000-х годов в помещении, которое мы занимали, могло, и даже должно было стать, собственно, нашим имуществом. Потом мы на это рассчитывать уже перестали. Речь, собственно говоря, шла вовсе не о том, чтобы что-нибудь оттяпать, поделить и разбежаться, а о том, чтобы просто нам удалось существовать там, где журнал существовал в течение многих лет …

С.Ш.: — На Пушкинской площади?

М.Б.: — Да, на Пушкинской площади. И с этим местом связана, в общем, довольно сильно наша какая-никакая скромная экономика. Но в течение последних лет трех, ситуация была у нас очень тяжелой. Нас оттуда не то чтобы, знаете, такими методами силовыми выдавливали, а вот административными очень жестко. Это помещение пытались продать, даже не поставив нас в известность, один раз. У нас там с соседями всякие вопросы. Вот зиму мы пережили. Сейчас вспоминать даже трудно. Как ни странно, я даже плохо это помню. Т.е. у меня такое ощущение, что это один день у нас был, а на самом деле мы пережили всю зиму. У нас реально зимой не было отопления, и половину времени не было даже электричества. Тем не менее, мы как в 18-м году, значит, ходили на работу, вся редакция. В некоторой степени мы потеряли человека из-за этого. У нас умер корректор. Но, думаю, не потому, что он там замерз, но, тем не менее, вся эта стрессовая ситуация, она играла свою роль. И очень жалко, потому что она была уже немолодая дама, но как раз это и жалко, потому что работоспособных специалистов такого уровня уже не найти. Сейчас корректорская профессия, она меняется немножко в другую сторону.

С.Ш.: — Это беда сейчас просто. Днем с огнем не сыщешь нормального корректора.

М.Б.: — Но сейчас что-то меняется. Меняется и для нас, и не для нас. В общем, стало полегче, есть некоторая надежда. И мне кажется, что это связано с тем, что советником по культуре президента сейчас является Владимир Ильич Толстой и, честно говоря, мне хотелось бы верить, что он являться им будет, как можно дольше.

С.Ш.: — Т.е. какую-то помощь оказали?

М.Б.: — Скажем так: помощь оказали. Но помощь заключается не в том, что что-то в плюс уже работает, а в том, что какие-то процессы не развиваются. Они остановились и стоят.

С.Ш.: — Т.е. вот этот натиск удалось остановить?

М.Б.: — Да. И, вроде бы, намечается движение к какому-то оформлению нашего права занимать это помещение, которое еще раз… поскольку сейчас у нас такая жизнь, что все разговоры о чем бы то ни было начинаются вопросами по собственности, важно подчеркнуть, что это не собственность, это вопрос об аренде московского помещения.

С.Ш.: — Часто спрашивают: «А зачем нужны толстые литературные журналы»? Кто их вообще читает?

М.Б.: — Вопрос интересный. Сейчас ситуация вообще очень сильно поменялась. До того, как она поменялась в последний раз, лет семь тому назад, может, даже больше, мы проводили что-то вроде анкетирования. Вот задался я этим вопросом, я тогда был помоложе и поэнергичнее, и мы по адресам подписки на журнал рассылали письма с анкетками с просьбой на них ответить. И должен сказать, что результат был совершенно обескураживающим, т.е. единственный вывод, который я сделал тогда, был в том, что я не могу составить портрет человека, который этот журнал читает, потому что они абсолютно разные. Начиная, в общем, не знаю, как сказать, конечно, это интеллигенция, безусловно, но уровень которой и представления о мире сформированы все-таки такими общими представлениями. Да, они моделированы публицистикой, пропагандой, телевизором, СМИ и прочим. И кончая прямо такими радикальными интеллектуалами всякими. Сегодня уже сложно сказать. С одной стороны, когда это все выкладывается в Интернете, еще по возможности бесплатно, да, худо-бедно 200 тысяч человек в месяц заглядывает на этот ресурс. А заставить купить кого-нибудь бумажную книжку журнала с каждым днем все сложнее. Тем более что его существование традиционно связано с распространением по почте, по подписке, а дело даже не в том, что это дорого, потому что если это завозить в магазины куда-нибудь в провинцию будет еще дороже. А в том, что сам институт подписки как таковой, он исчезает, да. Уже люди не подписываются, по-моему, даже не газеты. Т.е. человек выходит, покупает газету по дороге на работу в киоске. Зачем ему все это нужно? И это большая проблема, именно связанная с … это не просто проблема распространения, это именно проблема коммуникации, т.е. доставки того, что мы делаем, тому, кому это может быть нужно.

С.Ш.: — Правильно ли я понимаю, что в провинциальных библиотеках присутствует настоящий, последовательный читатель толстых литературных журналов? И можно ли говорить о том, что во все провинциальные библиотеки или в крупнейшие из них, и вообще, как там все обстоит, поступают толстые журналы и конкретно «Новый мир»? Потому что на эту тему было много разговоров, вроде бы, была программа, по которой каждый губернатор обязан финансировать это поступление. Насколько мне видится, для многих это единственная возможность, особенно для немолодых людей, видеть современный литературный процесс, т.е. прийти в библиотеку и, бесплатно записавшись, взять журнал, прочитать его и составить какое-то представление о современной литературе?

М.Б.: — Это два вопроса. Первый вопрос о том, так сказать, есть ли читатель в библиотеках. Провинциальные библиотеки — это вообще вещь замечательная и таинственная. Сколько раз я там бывал, они меня всегда поражали, потому что туда ходят очень интересные люди, как ни странно, но туда ходит много молодых, что в Москве, по-моему, немыслимо. Когда я был в детской библиотеке в Екатеринбурге, это было, правда, лет шесть тому назад, я вообще глазам своим не поверил, что там творится. Там толпы этих детей ходят и т. д. И читатель, с одной стороны, там есть, с другой стороны, он потихонечку рассеивается, потому что опять-таки уходит целое поколение. Дело даже не в том, что нам так уж нечего предложить, скажем, людям, которым не пятьдесят лет, а тридцать; дело в том, что поколение людей, которым тридцать лет воспринимает его вообще в принципе. У нас журнал, если посмотреть по авторам, по возрасту авторов, я думаю, там вряд ли больше сорока лет на сегодняшний день средний возраст. Поэтому на самом деле довольно много там печатается и молодых, и талантливых, и с каким-то новым языком. Что касается поступлений в библиотеки, это да, долгая история. Когда-то это все было очень хорошо. Лучше всего это было, когда, как ни странно, у нас работал проклятый всеми Фонд Сороса, который хотя всеми проклятый, но все время что-то делал. А после него не делал никто ничего. И тогда все было поставлено на поток и крайне хорошо организовано, т.е. была организация, которая этим занималась, и она действительно обеспечивала большое количество российских библиотек.

С.Ш.: — Сейчас такой структуры нет?

М.Б.: — Нет, сейчас такой структуры нет. Потом некоторое время этим занимались, по-моему, через Комитет по печати и т. д. А когда началась у нас эпоха тендеров и прочего всего, стало очень тяжело. Т.е., во-первых, библиотекарям надо для того, чтобы все это выписать, написать кучу бумажек и, более того, еще половину из них… сейчас они, наверно, научились, а в первые годы они вообще не понимали, что делать. Во-вторых, там такая штука получается, что они должны это задним числом, т.е. к тому моменту, когда они все оформляют, уже полгода журналов вышло. И непонятно, как с ними. А, в-третьих, насколько я понимаю, если в первый год действительно была государственная программа, причем она на довольно высоком уровне. Тогда все тоже просили-просили такой поддержки, опять-таки надо заметить, что за долгие годы это единственная поддержка, которую просят толстые журналы у государства, и заключается она именно в том, чтобы не деньги давали нам в карман, а чтобы она была двойного действия. Т.е. чтобы получали библиотеки подписку, а мы, соответственно, как-то за счет этого поднимали свой тираж. Вот эта последняя программа, которую мы допросили, и она была организована, она на высоком уровне. Там чуть ли не по распоряжению самого Путина это все происходило или близко к нему. Ну, в общем, эти деньги, они где-то потерялись. Если в первый год они еще как-то дошли, какое-то количество дошло до журнала, то во второй, по-моему, совсем уже ничего не было. Это тут, конечно, лучше с нашим коммерческим директором говорить, но, с ее слов, я могу сказать, что как-то это все завяло, т.е. они растворились там в темноте.

С.Ш.: — Да, какая-то не очень радующая картина. Но, тем не менее, в определенные библиотеки поступает журнал?

М.Б.: — Ну да, какое-то количество сами библиотеки выписывают.

С.Ш.: — Сами, за свой счет?

М.Б.: — Но у них нет своего счета, т.е. у них счет в любом случае государственный, но они делают это по собственной инициативе, а не потому, что программа им позволяет это. Вот. Ну а что мы делаем? Конечно, мы сейчас пытаемся перейти на какое-то электронное существование…

С.Ш.: — Ну, есть же отдельный сайт у журнала …

М.Б.: — Уже будет два сайта, потому что это связано с нашими юридическими всякими вопросами: мы создали там некоммерческий фонд, и у него должен быть по закону сайт. И вот этот сайт у нас будет теперь основным, в общем, мы его серьезно разрабатываем. А второй будет для каких-то продаж, насколько они вообще возможны. Но, честно говоря, пока все эти электронные продажи, по-моему, больше из области чудес, чем из того, на чем можно построить свою стратегию.

С.Ш.: — Ну, к «Новому миру», быть может, мы еще вернемся. Хотелось бы поговорить о Премии «Большая книга». Стартовал очередной сезон, правильно я понимаю?

М.Б.: — Да.

С.Ш.: — Или должен стартовать?

М.Б.: — Нет, уже через два дня закончится прием книг.

С.Ш.: — Много разных есть мнений, много вопросов. Тем не менее, Премия привлекает значительное внимание литературной общественности и не только. Что это такое? Чем она отличается от других? В чем ее задача? И, наконец, насколько она прозрачна?

М.Б.: — Ну, у Премии девятый сезон, она была организована из таких двух соображений: чтобы премия была большая именно, чтобы у нее был большой фонд, чтобы она привлекала к себе внимание, чтобы она была организована. А привлекают у нас внимание, как известно, деньги. Чтобы она была организована определенным образом. Она действительно так организована, т.е. там есть неотчуждаемый фонд, с которого все живет и работает. И чтобы в качестве большого жюри выступала группа не большая, как это на большинстве премий бывает, каких-нибудь профессионалов: какого-нибудь Киркорова пришьют для пира, а чтобы было такое широкое представительство, которое включает и профессионалов, и людей из сферы бизнеса, других культурных слоев и т. д. Так вот сформировано это большое жюри, которое называется «Литературная Академия», в которой сейчас более ста двадцати, что ли, человек. Я поскольку в нее не вхожу сам по правилам, то не знаю. Ну и вот девять лет она существует, пока что, мне кажется, с неплохими результатами, которые иногда в некотором роде выглядят так парадоксально, но это именно и говорит о том, что она так работает, да? Кто следит за премией, знает, что у нее, например, два финалиста одного года, включая победителя, однажды повторились, только поменялись местами. Это действительно так, потому что большая эта «Академия» … Во-первых, да, какие у нее еще есть отличия? Это одна из немногих премий, которая в принципе работает с рукописями. Правда, в литературном сообществе сложилось мнение, что у рукописи особых шансов нет.

С.Ш.: — Их мало читают просто …

М.Б.: — В смысле члены жюри их мало читают?

С.Ш.: — Ну, кстати говоря, каковы этапы прочтения текстов?

М.Б.: — Да, этапы. Хорошо. Начнем с этого. Когда поступают все эти тексты, есть определенные правила. Они написаны в положении, которое висит на сайте, все это открыто. Существует экспертный совет, который более или менее меняется год от года. Есть некий костяк, но костяк необходим, потому что это в организационном плане довольно тяжелая работа: и тяжелая, и требующая способности людей в течение нескольких месяцев отдавать этому ежедневно довольно много времени. И таких людей не так уж легко найти, кстати, при том, чтобы еще у них суждения были. Кстати говоря, этим этапом я рулю. Сначала проходит отбор просто по формальным признакам, потом все это читают эксперты: двое минимум читают каждую книжку, это правило такое, иногда и больше. Там так у нас построена работа: чем очевиднее становится, что книга может претендовать все-таки на что-то, тем больше людей ее читают. И в конечном итоге образует пул из пары десятков книжек, который читают все эксперты. Вот сколько их там есть: восемь, девять, десять человек, они читают их все. И потом из этого уже мы формируем, буквально в последний день это все происходит уже, когда гости сидят за столом, этот короткий список, в котором от восьми до пятнадцати сочинений может быть. Это те книги, которые будет читать большое жюри в сто двадцать человек. Все они поступают к этим ста двадцати людям, люди их читают, а потом просто голосуют, и никакой процедуры согласования у них нет. А потом выбирается счетная комиссия, которая просто считает голоса, и по этим голосам определяют победителя. На самом деле, мне про работу большого жюри сказать особо нечего, потому что я опять-таки говорю, что я там не участвую. Насколько я знаю, там где-то половина людей из такого литературного профессионального цеха, они очень ответственно подходят к этому делу. Насчет других я не знаю, и не рассказывали мне, как у них. Я знаю некоторых известных журналистов и т. д., которые с большим интересом действительно все это читают и выносят свою оценку, исходя из своих каких-то сознательных предпочтений. Будем надеяться, что так поступают все остальные.

С.Ш.: — Насколько вообще открыта и широка Премия? Потому что периодически звучат разного рода упреки. Насколько удается увидеть картину конкретного литературного года и вобрать все лучшее в списке?

М.Б.: — Ну, скажем так: во-первых, идеальных премий не бывает. Список ограничен, каждый писатель, по крайней мере, девять из десяти писателей, совершенно уверен, что он написал самую лучшую книгу, так сказать. Поэтому понятно, что все всегда недовольны, и нет такой премии, где бы такого не было. Это немыслимо по определению. Что касается того, насколько она представительна в плане полноты списков, да, конечно, мы стремимся. Т.е. длинный список, который презентационный, показывает, с чем премия имеет дело, это вообще без вопросов. Довольно трудно мне себе представить, что какая-то книжка, которая действительно является событием в литературе, туда не попадет, если ее выдвинули на премию. Мы же их туда сами не приносим. Т.е. есть правила, что издательство должно не полениться, свою книгу может выдвинуть сам автор, причем совершенно без разницы, кто ее выдвигает, но никто в это не верит. Поэтому все хотят, чтобы ее выдвинул кто-нибудь важный. А рукопись обязана иметь некую поддержку информационную: от издательства, от СМИ, еще от чего-то. Что же касается короткого списка, его объем ограничен, все туда не войдет, и, в сущности, в этом и заключается некая кульминация нашей работы — в том, чтобы постараться сделать так, чтобы в нем не было лишних книг по возможности и чтобы все-таки не оставалось чувства горького разочарования из-за того, что мы что-то туда не включили. Для меня почти всегда это удается. Но надо понимать, что я же не один там работаю, т.е. любой коллектив, любой экспертный совет — это разные мнения, которые надо как-то между собой увязывать и бывает так, что люди просто рогом упираются и говорят, что будет так, и что ты с ним сделаешь?! Это его право, если его позвали в экспертный совет.

С.Ш.: — Не стану спрашивать про 2013-й год, ушедший, который у нас сейчас в объективе Премии. Спрошу вообще про недавние годы. Какие из книг лично Вам, Михаил, кажется важными? Какие бы Вы прозаические тексты назвали существенными за недавние годы?

М.Б.: Да, память плохо работает. Ну, во-первых, я все-таки должен сказать, что я остаюсь, причем далеко не сразу, у меня вообще все довольно странно организовано, и я начинаю читать книжки через десять лет после того, как они были популярными. Вот. Так вот я с некоторым запозданием, лет на десять, начал читать Пелевина, и с тех пор я остаюсь его горячим поклонником. На мой взгляд, конечно, «значительное», «достаточное» — слова, которые подразумевают какую-то область. Что значит «значительное»? Попаданием куда-то, скажем так, являются, вот эти последние сорокинские работы. Это не значит, что прежние не являлись попаданием, но вот мы говорим о последних годах. И совершенно это такое, значит, с элементом пророчества, т.е. если мы вспомним «День опричника», то он с каждым днем становится все актуальнее. Что бы я еще назвал? Я внимательно следил еще с первого появления на Премии, он был у нас сразу в коротком списке тогда, за автором-победителем прошлого года Валерием Водолазкиным…

С.Ш.: — Евгением …

М.Б.: Евгением. Извините, что-то меня заклинило. «Лавр» книга. Сам «Лавр» кажется непростой, неоднозначной и такой книгой, которая для осмысливания, обсуждения, так сказать, она не для того, чтобы восхищаться сразу и падать на колени. А вот его прежнюю книжку я читал вообще с каким-то наслаждением. Это «Соловьев и Ларионов»

С.Ш.: — Увы, менее известная.

М.Б.: — Менее известная. Но там дело в том, что она вряд ли может претендовать на большую известность, потому что он филолог, и в ней очень много такого внутри филологического, т.е. смешные описания филологических конгрессов, конференций. Но это здорово. Меня такая проза завораживает. Мне очень понравилась книга, я ее, конечно, внимательно читал. Сами понимаете, на Премии за три месяца прочесть пять тысяч авторских листов — это такое профессиональное чтение, а потом некоторые из этих книг я перечитываю в спокойной обстановке. И надо сказать, что я с огромным удовольствием прочитал биографию Белякова

С.Ш.: — Биографию Гумилева Сергея Белякова

М.Б.: — Биография Гумилева, которая тоже получила премию в прошлом году. Честно говоря, на мой взгляд, там очень удачно выбран модус какой-то. Т.е. она, с одной стороны, не проигрывает в плане серьезности подхода к деталям жизни, биографии и оценке окружающей обстановки, документов и т. д. С другой стороны, несмотря на свой громадный объем, она читается, как хороший роман. Это очень талантливая книжка. Ну а так, можно в принципе еще много повспоминать. На мой взгляд, были все-таки замечательные книжки, если говорить о нон-фикшне, и у Рахматуллина, и у Андрея Балдина, посвященные Москве. Это вообще, в принципе, особый вид мышления, особый взгляд на вещи, который они давно разрабатывают. Там, конечно, какой-то герметизм во всем этом есть, но герметизм в культуре, мы же все-таки не премия поп-культуры. И герметизм он не так уж и страшен, он предполагает некое усилие читателя по коммуникации с автором. Сейчас это, может быть, не очень в тренде, но до раньше это было и в течение многих-многих сотен лет. На мой взгляд, очень хорошо, что они были отмечены и доходили даже до призов. Так вот, что я сейчас быстро вспомнил.

С.Ш.: — Ну, тогда, может быть, вернемся к «Новому миру», и тоже спрошу о текстах и об авторах. Так, чтобы наши зрители, читатели могли перейти на другой сайт, вбить «Новый мир» в Яндексе, что-то почитать.

М.Б.: Знаете, у меня такая должность в «Новом мире», что у меня все имена и номера уже, они как-то…

С.Ш.: — Одним комом слиплись

М.Б.: — Да, я мучительно пытаюсь вспомнить, когда и что. Они все, как какое-то поле актуальности. Хоть убей! Я мучительно пытаюсь вспомнить, что у нас будет в таком-то номере.

С.Ш.: — Ну, может быть, тогда несколько слов о редакционной политике журнала…

М.Б.: — Да, я, во-первых, кое-что назову все-таки. Например, роман. Он, по-моему, в последних номерах ушедшего года напечатан. Это роман Виктора Ремизова «Воля вольная». Такой своеобразный роман, такая современная реалистическая школа. Там про Сибирь, про войну между местными жителями и представителями силовых структур, но это не так, как обычно пишут в книжках с бумажной обложкой. Вот. Такой хороший, добротный и увлекательный роман. Будет у нас большой пул. На самом деле там три номера в начале этого года, они уже вышли, третий вот сейчас выходит. Еще три, видимо, будет в конце. Это воспоминания знаменитого драматурга Гладкова, где много всего про всяких писателей, вернее, это дневник за середину шестидесятых годов, где много всего про разных деятелей культуры и искусства.

С.Ш.: — Извините, а у Вас вообще нет ощущения, что отдел документалистики, он какой-то самый яркий не только в «Новом мире», но и вообще в толстых журналах? Может быть, мало дают крупную прозу, сразу предпочитая издателей. Может быть, это еще с чем-то связано? Но очень многие начинают читать журнал сразу с рубрики нон-фикшн.

М.Б.: — Ну да, есть у меня такое ощущение, правда. Кстати сказать, вот смотрите, что у нас сейчас происходит. Мы как раз хотели поговорить о редакционной политике. Значит, нам приносят роман. Существуют писатели хорошие, они любят вначале напечатать роман в журнале и готовы подождать с издательством. Мы всегда стараемся идти им навстречу и договариваемся об удобных им сроках, чтобы это как-то состоялось. Есть люди, которые только начинают. Т. е писатели без имени, и такое сейчас бывает, несмотря на все эти мифические теории о замкнутости литературного клана. Это на самом деле чистый миф. Интересна теория заговора: когда я говорю, что это чистый миф, все думают, что на самом-то деле нет. Все как раз наоборот, иначе, зачем он все это говорит? Но, тем не менее, это так, как ни странно, и большинство издателей, будь то журнальные или книжные, очень заинтересованы в хороших тексах. Другое дело, что это должны быть хорошие тексты по их представлениям, а не по представлениям того, кто их принес или, во всяком случае, эти представления должны где-то пересекаться.

С.Ш.: — Ну, т.е. молодой человек, который нас сейчас смотрит, может свою повесть или свои рассказы запечатать в конверт и отправить в журнал «Новый мир»?

М.Б.: — Да.

С.Ш.: — Или отправить по электронке?

М.Б: — По электронке нет. По электронке — по договоренности с редактором. Вот представьте себе, что приходит человек на работу, нас всего там человек пять. Сейчас я посчитаю. Если меня считать редактором. Раз, два, три, четыре… Шесть человек. И вот эти люди, эти шесть человек худо-бедно каждый месяц делают двести сорок мелких страниц текста. И вот они приходят, и они видят эти письма, значит. А письмо отправить почтой — это надо все-таки распечатать, запечатать в конверт, сходить на почту, купить марки и т. д. Т.е. это требует некоторой ответственности. Я, кстати, поэтому большой противник приема на литературных премиях электронного всяческого. Потому что вот хоть что-то человек должен сделать, а так-то что? Сел, и всю эту массу, значит, нам. А мы должны достать свою бумажку, положить ее в свой принтер, купить фактически за свои деньги, все это распечатать или сидеть и втыкать весь день в монитор и портить глаза. По договоренности с редактором, если редактор заинтересован, конечно, все делается, разумеется. Т.е. если вы договорились, если он хочет читать, что вы прислали, мы распечатаем, примем. Все у нас это есть, в смысле связь по всем возможным каналам. Да, так вот про политику редакционную. В общем, конечно, мы понимаем в некотором роде, когда нам роман приносят. Во-первых, хороший роман в одном номере ты не напечатаешь. Это надо два номера. Два номера, в принципе, многономерные публикации, они вызывают некоторые вопросы опять-таки в плане потребления этого дела. Так человек, по крайней мере, купил этот журнал, он его читает или в библиотеке. Ну, а зачем он будет ждать продолжения, если через неделю или месяц выйдет книжка, и можно будет купить книжку, и он будет читать ее целиком или скачает в Интернете. Поэтому, если посмотреть на то, что мы делаем в последнее время… Я не уверен, что моя точка зрения совпадает с точкой зрения нашего главного редактора, тем не менее, мне кажется, что журнал сегодня, должен делать крен в своей прозаической части, на то, что так сразу в книжку не влезает, и издательства, уж сколько их у нас осталось, почти одно осталось, оно так сразу не заинтересует. Это малая проза. Мы стали печатать в последнее время довольно много текстов в формате драматическом, т.е. пьесы.

С.Ш.: — Я заметил, раньше этого не было.

М.Б: — Раньше вообще был жесткий запрет на пьесы и т. д. Но дело в том, что часто они бывают достаточно интересные, и сам жанр, сам тип оформления текста или мышление автора, позволяют вот как-то выйти за рамки тех стандартов некоторых, общего представления о том, что сегодня происходит в прозе у нас. Они такие отстраненные немножко бывают, в этом есть некая свежесть. Мы, в принципе, печатаем много даже в нашем прозаическом разделе, мы печатаем много вещей характера мемуарного и воспоминательного, но опять-таки надо понимать, что они должны иметь либо какую-то особенность опыта. Но в данном случае, в силу нашей направленности, все-таки литературный журнал, чаще всего это бывает какой-то литературный опыт. Я думаю, что за последние годы мы напечатали более чем кто либо вообще текстов, связанных, например, со Второй Мировой, с Великой Отечественной войной. Вот мемуарных и т. д. Надо сказать, что, как ни странно, они до сих пор появляются, и они бывают очень необычными. Вот у нас появился автор, Господи, как у него фамилия? Лихович, по-моему, Стефан. Ему уж под девяносто лет. И вот он принес свои мемуары. Они коротенькие, одна про Курскую битву, а

вторая про Сталинград. Они буквально на несколько страниц каждая, т.е. это просто такие очерки воспоминательные. И вдруг совершенно неожиданно …

С.Ш.: — Он — участник?

М.Б: — Ну да, он участник. Прям весь участник с головой. Человек уже в возрасте, и ты с некоторым недоверием относишься, но вдруг неожиданно оказалась такая вещь, не то, чтоб там было что-то потрясающее. Но такое ощущение, что он видит войну так, как никто ее не видел: никакие кинорежиссеры, никто. Вот мы читаем с нашим редактором отдела публицистики, он говорит: «Вот послушай, он пишет „Курская битва. Танки стреляют, и летит снаряд, а по ржи от него идет волна“». Ни в одном фильме, вот пятьдесят лет, никто этого не сказал. Как это может быть снято фантастически: ни у нас, ни у америкосов — нигде ничего подобного не было. Это представить очень легко. Вот там масса таких вещей. Очень много такого печатаем, печатаем много литературных материалов, воспоминаний, как правило, это связано с предвоенным и прочим временем. Мы занимаемся довольно долго, мы один раз осуществляли, этот был грант такой, под который нам давали даже какую-то денежку. У нас был «Украинский год», и, на мой взгляд, очень емкий. И у нас очень хорошие, тесные связи, благодаря еще Марии Гариной, которая у нас работает, и с украинскими авторами, причем даже в большей степени не русскоязычными. Т.е. мы публикуем переводы и т. д., и переводы иногда вообще очень сложные, т. е штыпелевские были переводы стихов Петро Медянка, который пишет, он вообще русин.

С.Ш.: — На Карпатах, что ли? Да, там русины.

М.Б: — Или рунеты…

С.Ш.: — Нет, русины есть такой народ на Карпатах.

М.Б: — Вот и у него там вообще наполовину на русинском языке, с русинской лексикой и прочим написано и т. д. И да, мы стараемся быть живыми. Я должен заметить, что в прозе быть живыми значительно сложнее. Причем я не имею в виду, что это мы такие закостенелые, в других местах я тоже не вижу особого веселья. Вероятно, здесь есть момент некоторой инерции уже с самой прозаической. Я ее чувствую, больше по премиальной работе она есть.

С.Ш.: — А вот Вы как прозаик пишете сейчас что-то?

М.Б: — Ну, я давно уже этим не занимаюсь, надо признаться. Последняя книжка, которую я написал, был детский пересказ «Дон Кихота», который я, кстати, с восторгом совершенно делал. Он получился не очень детским, но вот это мне понравилось очень. Как-то пока у меня не складывается, надо все время заниматься чем-то другим.

С.Ш.: — Ну, что же, Михаил, спасибо за этот обстоятельный разговор. Буду ждать Вашу новую книгу. Надеюсь, что она появится.

М.Б: — Благодарю.

С.Ш.: — Спасибо.

Михаил Владимирович Бутов родился в. 1964 году в Москве. Окончил Московский электротехнический институт связи. Первые публикации рассказов в 1992 году в журнале «Новый мир». Печатался также в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь». Первая книга, «К изваянию пана», была выпущена в 1994 году.

Проза Бутова переводилась на английский, французский, немецкий, словенский, китайский, корейский языки.

С 1994 г. работает в журнале «Новый мир» редактором отдела прозы, заместителем главного редактора, ответственным секретарем, с 2008 года заместитель главного редактора.

Ведущий программы «Джазовый лексикон» на христианском церковно-общественном радио. Председатель совета экспертов литературной премии «Большая книга»

Лауреат Букеровской премии 1999 года за роман «Свобода».[4] Лауреат премии журнала «Новый мир» за лучшие материалы 1999 и 2003 года. Прозаик.

Национальная литературная премия «Большая книга» вручается уже восемь лет, с 2005 года. Она не только самая крупная в России и СНГ, но и вторая в мире по величине призового фонда, уступающая лишь Нобелевской премии по литературе, — 6,1 миллиона рублей. В итоговый список премии попадает от 8 до 15 финалистов, из которых награждают троих.

Существуют также специальные номинации «За вклад в литературу», «За честь и достоинство» и «Приз читательских симпатий». Лауреатами премии становились писатели Дмитрий Быков, Людмила Улицкая, Дина Рубина, Владимир Маканин, Владимир Сорокин.

Председатель Совета экспертов Премии «Большая книга».

Над программой работали: Сергей Шаргунов (главный редактор «СП», ведущий), Елена Наумова (редактор; фото), Александр Фатеев (оператор-монтажер).

Примечание: Уважаемые читатели «Свободной прессы», приносим вам свои извинения за возможные технические неточности, с которыми вы могли столкнуться при прочтении данного материала.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Смотрите ещё
Последние новости
Цитаты
Павел Грудинин

Директор ЗАО «Совхоз им. Ленина»

Эдуард Лимонов

Писатель, политик

Юрий Болдырев

Государственный и политический деятель, экономист, публицист

Комментарии
Новости партнеров