Уроки и мифы Крымской войны

В чем военно-политическая обстановка XIX века совпадает с нынешней, и что из этого следует?

  
12361
Балаклавское сражение, худ. Ричард Кейтон Вудвиль
Балаклавское сражение, худ. Ричард Кейтон Вудвиль (Фото: wikimedia)

Нынешнее обострение отношений между Москвой и Анкарой заставляет внимательно присмотреться к истории русско-турецких войн. И особенно — к Крымской кампании 1853−1856 годов. Во-первых, в отечественной историографии эта война — единственная крупная из «турецкого блока» — считается неудачной для России. Во-вторых, — и это главное — военно-политическая обстановка середины XIX века, как ни странно, напоминает нынешнюю.

Это значит, что уместны исторические параллели и геополитические прогнозы — как в отношении России и Турции, так и судьбы глобального мира.

Какие мифы нужно учитывать при анализе Крымской войны, и какие актуальные выводы следуют из этого анализа, специально для «Свободной прессы» рассказал кандидат исторических наук, доцент Факультета мировой политики МГУ им. М.В. Ломоносова Алексей Фененко.

 — Турция в середине XIX века, как и сейчас, пользовалась широкой поддержкой со стороны Запада, — говорит Алексей Фененко. — Одно это обстоятельство представляет очевидную параллель с нынешней ситуацией. По сути, Россия в 1853-м начала войну с одной только Османской империей, а столкнулась с коалицией Великобритании, Франции и Сардинского королевства и турок, плюс с недружественной позицией Австрии. Николай I тогда надеялся, что Великобритания и Франция не выступят на стороне Османской империи — но роковым образом ошибся.

Возникает естественный вопрос: не произойдет ли подобного в нынешних условиях? У нас сейчас много говорят о том, что «НАТО списало Турцию», но я не слышал ни одного заявления из Вашингтона или Брюсселя, что они не будут в случае кризиса защищать Турцию.

Именно этот вопрос заставляет нас обратиться к опыту Крымской войны — заново пересмотреть ее итоги, и расстановку сил в то время.

«СП»: — Почему итоги кампании 1853−1856 годов нужно пересматривать?

 — Когда-то я, как и многие у нас, верил, что Россия проиграла Крымскую войну. Я верил, что царское самодержавие потерпело жестокое поражение, и это вынудило Россию пойти на знаменитые реформы.

Моя вера в это закончилась в сентябре 2005 года, когда я встретился в Москве с профессором кафедры политики и международных отношений Оксфордского университета Нилом Макфарлейном — знаменитым британским политологом. У нас был обед в ПИР-центре, и там мы — русский и англичанин — заговорили о Крымской войне.

Макфарлейн смотрел на меня с удивлением. Он сказал, что в Великобритании каждый школьник знает: Крымская война была неудачной для Британии, а в ряде учебников сказано, что именно Британия потерпела в ней поражение.

В качестве аргументов Макфарлейн привел ряд тезисов.

Первый — Великобритания не добилась ни одной цели, на которые рассчитывала в этой войне. Сразу после ее окончания британская пресса писала о неудаче Великобритании, а известный член Палаты общин от консерваторов, сэр Булвер-Литтон, писал об итогах Крымской войны «русская звезда на Востоке затмила британскую».

Второй аргумент, который привел Макфарлейн — Британия до сих пор помнит три своих поражения в Крымской войне: Балаклавское сражение, которое англичане считают поражением (знаменитая «атака легкой кавалерии»); операция в Петропавловске-Камчатском; попытку осады Таганрога — как ни странно это покажется нам.

Третий аргумент — через год после Крымской войны произошло восстание сипаев в Индии. Не дай Бог, сказал Макфарлейн, Россия еще бы на год затянула Крымскую войну — это могло бы обернуться для Британии катастрофой: англичанам было бы нечем подавлять сипайские полки.

Наконец, четвертый аргумент. Взятие Севастополя, напомнил мне британский политолог, было на деле взятием лишь половины Севастополя. И после этого — закончил Макфарлейн практически дословной фразой из русского учебника истории — каждый школьник знает, что Великобритания начала реформы армии, флота и приступила к подготовке парламентской реформы 1867 года.

Вот такой итог Крымской войны — похожий для двух империй.

Объективности ради, замечу, что во Франции итоги войны трактуются совершенно иначе — как победа Франции. Именно в честь этой победы в Париже есть Севастопольский бульвар и мост Альма.

«СП»: — Почему же у нас принято считать Крымскую войну унизительным поражением России?

 — Потому что мы забываем дипломатическую предысторию войны. На деле, поражение Россия потерпела, как ни странно, еще до Крымской кампании. У нас с Османской империей в 1833 году был подписан Уникиар-Искелесийский договор о мире, дружбе и оборонительном союзе на восемь лет. Его условия требовали от Порты закрыть Босфор для военных судов любых стран, кроме России.

Но в 1841 году была подписана Лондонская конвенция, которая ввела режим нейтрализации проливов — они были поставлены под международный контроль. Николай I на это пошел в надежде, что Великобритания и Франция никогда не договорятся между собой. Но именно с этого момента Черное море стало фактически нейтрализовано: французский и британский флот получили полное право входить в Черное море.

По сравнению с Ункяр-Искелесийским трактатом, Лондонская конвенция была явной дипломатической неудачей Российской империи. Николай I осознал это только во время своего визита в Великобританию в 1844-м. С этого момента Россия пыталась переиграть итоги Лондонской конвенции. И это не моя версия — ее высказал еще француз Антонен Дебидур, автор «Дипломатической истории Европы» XIX века.

С этих позиций мы можем заново оценить итоги Парижского мира. Ведь чем, в сущности, окончилась Крымская война в 1856-м? Да, вводился режим нейтрализации Черного моря: Российская империя лишилась права восстанавливать утерянный Черноморский флот и крепости на Черном море — но этого же лишилась и Османская империя! По сути обе стороны просто не стали воссоздавать военные флоты на Черном море, а объявили его нейтральным. Причем, режим нейтрализации Черного моря по факту действовал и раньше — с 1841 года.

Второй момент: Россия по Парижскому договору действительно передала устье Дуная — но кому? Своему союзнику — Румынии. Австрия, которая ввела в 1854 году войска в Дунайские княжества, требовала обеспечить свободу судоходства по Дунаю, но Россия передала устье Дуная Молдавскому княжеству. А в 1861 году Молдавия и Валахия окончательно объединились в Румынское королевство, став союзником России на Балканах. Почему Русская армия в следующей войне 1877 года так быстро форсировала Дунай? Потому что у нас был союзник — Румыния, которая быстро пропустила на юг русские войска.

И это, собственно, все потери Крымской войны, которые в отечественной историографии описаны как безумное поражение.

«СП»: — А каким на деле был военный итог для России?

 — На всех фронтах, кроме западного Крыма, успех, скорее, был у России. На Белом море англичанам так и не удалось высадить десант на Соловках. На Камчатке союзники потерпели поражение под Петропавловском, которое английские школьники изучают сегодня как больную точку в своей истории. На Азовском море британская легкая флотилия в 1855 году предприняла три набега, бомбардировала Бердянск и Мариуполь, но проиграла бой береговым укреплениям Таганрога, причем англичане потеряли в этом бою канонерскую лодку «Джаспер».

На Кавказе русская армия в ноябре 1855 года взяла стратегически важную крепость Карс. Чтобы оценить значимость этого события, напомню, что по условиям Парижского конгресса Севастополь и другие занятые города в Крыму возвращались России в обмен на Карс — «ворота в Персию и Индию», как называл его министр иностранных дел Великобритании граф Джордж Уильям Кларендон.

На Балтийском море союзники дважды — в 1854-м и 1855-м — отправляли две крупные эскадры. Но все что им удалось — взять Аландские острова (которые удержать без флота невозможно) и бомбардировать Свеаборг. Попытки высадить десанты в Экенесе, Ганге, Або и самом Свеаборге закончились неудачей. Одна из причин — эффективная защита Финского залива с помощью подводных мин Якоби с химическими контактными взрывателями. Кстати, интересный вопрос: каким образом страна с «вопиющей технической отсталостью» была пионером минного дела?

Иной была ситуация на Черном море. Союзники бомбили коммерческий порт Одессу (потеряв при этом 4 фрегата и пароход «Тигр»), заняли Евпаторию, Балаклаву, Керчь, Кинбурн и после годичной осады — южную сторону Севастополя. Напомню, что до войны у Севастополя вообще не было полноценных укреплений — их построили осенью 1854 году накануне осады. Северная сторона Севастополя, где находились основные портовые укрепления, осталась за Россией. Ставка русской армии осталась в Бахчисарае.

В качестве «разгрома русской армии» часто приводится битва на Альме 8 (20) сентября 1854 года. Но армия союзников насчитывала около 62 тысяч человек при поддержке корабельной артиллерии; русская — около 37 тыс. И что же? Потери союзников составили 4,5 тысячи человек, потери Российской империи — примерно 5,8 тысяч. Русская армия отступила, но и союзники на месяц приостановили движение к Севастополю. Итоги сражения явно не были для России ни Седаном, ни Ватерлоо.

Болезненной неудачей была неспособность сразиться с паровым флотом союзников на море. Парусный черноморский флот пришлось затопить, что смотрелось тяжело после Синопской победы. Но могла ли Россия иметь флот, превосходящий суммарную мощь флотов Великобритании и Франции? Думаю, нет, просто по географическим причинам — у нас до постройки Мурманска в 1916 году не было открытых незамерзающих портов с выходом на мировой океан.

«СП»: — Что стало причиной неудач в западном Крыму?

 — Думаю, сама концепция ведения войны. При Николае I Россия ориентировалась на сценарий повторения Наполеоновских войн: приход к власти во Франции нового Наполеона в результате революции, с которым предстоит воевать на территории Пруссии и Австрии. Поэтому основные силы армии Россия держала на западе, а не на юге. В результате, пришлось воевать действительно с новым Наполеоном, который пришел к власти в результате революции 1848 года. Но воевать на юге, на побережье Черного моря, где коммуникации были слабыми и уязвимыми. К тому же Россия всю войну держала основные силы на западных рубежах, готовясь отбить нападение Австрии или Швеции. И это были лучшие силы: в Крыму сражалась вспомогательная армия.

«СП»: — Откуда же пошел миф об унизительном поражении?

 — В игру вмешались несколько политических факторов, которые исказили оценки кампании. Понятно, что Наполеону III нужно было преподать итоги Крымской войны как грандиозный успех — великую победу Франции и реванш за 1812 год. И он это сделал.

А в России определенная часть бюрократии при Александре II была заинтересована в «пораженческой» версии итогов. Ведь только в этом случае бюрократия получала санкцию на проведение крупных внутриполитических преобразований, включая отмену крепостного права. Раз все неэффективно — нужно все в России менять.

Такая оценка итогов оказалась на руку Германии. Прусский посол при российском дворе — Отто фон Бисмарк — всячески убеждал Александра II, что Россия должна «поквитаться за Крымскую кампанию». У Бисмарка был прямой интерес — столкнуть Россию с Австрией, Францией и Великобританией снова.

Огромную роль для негативных оценок итогов Крымской кампании в советской историографии сыграло мнение Фридриха Энгельса. Энгельс — с его нелюбовью к Российской империи — подавал в своих газетных публикациях Крымскую войну (а он был журналистом в американской газете «Нью-Йорк Дейли Трибун») как продолжение европейской революции 1848 года — войну «прогрессивной Европы» против «отсталой царской России». Понятно, что после 1917 года подавать Крымскую войну «не по Энгельсу» у нас было невозможно.

Плюс, конечно, к оценке Крымской войны приложили руку наши народники, которые традиционно всякую мелкую неудачу преподносили, чуть ли ни как крах царского режима и России.

На деле, краха не было. Если трезво смотреть на итоги Крымской войны, это была не победа России или союзников, но боевая ничья.

«СП»: — А как восприняли в России итоги войны?

 — Унизительного поражения, как французы в 1871-м, никто не ощущал. В 1860-х — вроде бы после «разгромной» Крымской войны — Российская империя начинает беспрецедентно быстрое движение в Центральной Азии к границам Индии. И это движение уже к 1864 году вызывает практически панику в Лондоне. Британцы открыто говорили, что взятие Ташкента будет поводом для новой войны, и что защищать Индию будет предельно сложно без союзников. К 1881 году Россия вышла вплотную к границе Афганистана. Едва ли проигравшая, униженная страна могла бы создать Британской империи такую угрозу.

Кроме того, после Крымской войны Россия активизировала политику на Дальнем Востоке. И когда в 1860-м Франция и Великобритания попытаются взять Пекин, Россия выступит посредником, и приобретет благодаря этому нынешнее Приморье, где заложит Владивосток. Англичане охотно пошли на переговоры: тот же Антонен Дебидур утверждал, что в Лондоне опасались русского военного вмешательства в их конфликт с Китаем. По сути, мы обменяли устье Дуная на Приморье и Владивосток — а это очень неплохой обмен.

Кстати, интересный момент. Нам говорят, что Крымская война заставила Россию пойти на военную реформу. Но переход от рекрутской системы к общей воинской повинности произошел в Российской империи только в 1874 году — под влиянием Франко-прусской, а не Крымской, войны. В 1856 году никто почему-то не спешил отказываться от рекрутской системы.

«СП»: — Какие выводы из этого можно сделать сегодня?

 — Никогда не надо поддаваться эмоциями, и делать скоропалительных выводов. Николай I, как человек, выросший в эпоху наполеоновских войн, считал, что Франция и Британия — вечные враги, которые не договорятся ни на каких условиях. И это, повторюсь, стало роковой ошибкой. Война показала, что ситуация меняется, и в позициях сторон могут быть существенные подвижки. В том числе — создание серьезных коалиций на антироссийской основе.

После Крымской война началась новая политика, которую провозгласил глава русского внешнеполитического ведомства, канцлер Российской империи Александр Горчаков: «сосредоточение» России и дружба с Пруссией. Однако на знаменитую формулу Горчакова «Россия не сердится, Россия сосредотачивается», император Александр II скептически ответил: «Мы оказались немцами больше, чем сами немцы». А лорд Генри Пальмерстон в письме королеве Виктории писал: «Конечно, Парижский трактат частично ущемил интересы России на Черном море, но он ни в коей мере не требовал от России стать вассалом Пруссии, что она делает».

Это, конечно, преувеличение. Но после Крымской войны Россия действительно активно помогала Пруссии создавать Второй Рейх против Франции и Великобритании. Но такая стратегия нам сильно аукнулась в 1914-м и 1941-м годах. По сути, ради частичной отмены Парижского трактата мы согласились с созданием могущественного Рейха на наших западных границах. Отвечало ли это нашим тогдашним интересам или нет — вопрос спорный.

«СП»: — Середина XIX похожа на наше время?

 — В чем-то похожа. В 1830-х годах в Лондоне и Париже были сильны страхи, что сближение России и Османской империи даст Петербургу мирный контроль над проливами. Это сделало бы Российскую империю неуязвимой со стороны Черного моря, превратив ее в игрока на Средиземном море. Такой вариант был неприемлем ни для Британии, ни для Франции. Поэтому британская дипломатия сделала все возможное для расторжения Уникиар-Искелесийского договора 1833 года.

Начиная с 2005 года в США и Британии были сильны тревоги перед российско-турецким сближением. В Вашингтоне особенно болезненно восприняли позицию Турции во время «Пятидневной войны» в Южной Осетии: Анкара тогда создала трудности для ввода американского флота в Черное море, что в Белом доме восприняли как поддержку Турцией России. Аналогично и в Лондоне российско-турецкое сближение считали «неприемлемым», коль скоро Британия стремится с 2011 года восстановить свое влияние на Средиземноморье.

Пиком тревог стала нынешняя зима, когда в США и Британии немало говорили об опасности «нового кемализма». Россия, как отмечал еще вице-президент Джозеф Байден 20 мая 2014 года, возвращает себе преобладающее положение на Черном море после присоединения Крыма и заключения союза с Абхазией. Если к этому добавилось бы формирующееся российско-турецкое партнерство, то Россия на новом витке исторического развития реализовала бы царскую стратегию 1830-х годов: получение контроля над проливами и закрытие Черного моря посредством союза с Турцией.

К сожалению, конфликт вокруг российского самолета, нивелировал все эти успехи. В Лондоне и Вашингтоне очень довольны российско-турецкой ссорой. Теперь у них есть на кого опереться на Черном море при выстраивании антироссийской стратегии: Болгария и Румыния на эту роль явно не тянули. Проливы снова оказываются закрытыми для России недружественной Турцией. Не выход России в Средиземное море, а изнурительная российско-турецкая борьба на Черном море — вот сценарий, о котором по-прежнему, как и в 1840-м, мечтают на Западе.

Между Венским конгрессом и 1853 годом Европа в течение 40 лет жила в режиме мира — между великими державами не было войн. Кампания в Крыму нарушила европейское равновесие, и привела к ревизии всей системы — к созданию Германской империи и Италии, хотя базовые основы Венского конгресса сохранялись вплоть до Первой Мировой войны. К подобному моменту мы, боюсь, подходим и сейчас.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Вадим Трухачёв

Политолог

Олег Смирнов

Заслуженный пилот СССР

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
10 лет Свободной Прессе
Сергей Обухов
Сергей Обухов

Для меня «Свободная пресса» — одно из топовых федеральных изданий. Ее манера подачи информации, проверки фактов, сопоставления точек зрения задает высокий стандарт аналитики. На фоне деградирующей политической журналистики в России издание, можно сказать, стоит маяком.

В любом случае, коллективу удачи. Не снижать планку и развиваться — в том числе, за счет региональных приложений. И наращивать политический вес!

Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня