История / День в истории

«О, Господи, как жизнь проста!» *

19 сентября исполнилось 105 лет со дня рождения поэта Семёна Липкина

  
2981
Писатель Семен Липкин
Писатель Семен Липкин (Фото: Борис Кавашкин /ТАСС)

В 1929 году по совету Эдуарда Багрицкого он переехал в Москву, где начал печататься в газетах и журналах. Но уже вскоре получил статус опального поэта.

Первую книгу оригинальных стихотворений — «Очевидец» — выпустил только в 1967-м, на пятьдесят шестом году жизни. И снова на родине путь к читателю ему был закрыт.

Возвращение из внутренней «эмиграции» произошло во второй половине 1980-х. Один за другим вышли его поэтические сборники — «Лира: Стихи разных лет» (1989), «Письмена: Стихотворения, поэмы» (1991), «Лунный свет: Поэмы» (1991), «Перед заходом солнца: Стихи» (Париж — Москва — Нью-Йорк, 1995), «Посох: Стихотворения» (1997), «Семь десятилетий: Стихи и поэмы» (2000), «Вместе. Стихи» (совместно с Инной Лиснянской, 2000), «Очевидец» (2008). А также проза — «Декада» (1990), «Жизнь и судьба Василия Гроссмана» (1990), «Угль, полыхающий огнём…: Зарисовки и соображения» (1991). «Вторая дорога: Зарисовки и соображения» (1995), «Манас Великодушный: Повесть о древних киргизских богатырях» (1995), «Квадрига: Повесть, мемуары» (1997).

19 сентября поэту Семёну Липкину исполнилось бы 105 лет.

…Эта беседа с Семёном Липкиным, сделанная 26 февраля 1994 года, сегодня публикуется без сокращений.


— Семён Израилевич, известно, что уже первую книгу вашу стихотворений цензура запретила… А как складывалась ваша жизнь до этого события, до 1930 года?

— Я из простой семьи. В 1929 году из Одессы приехал в Москву. Хотел поступить на филологический факультет университета. Но, хотя экзамены сдал довольно прилично, на «пятёрки» и «четвёрки», я, как сын кустаря, остался за закрытыми дверями. Тогда при приёме в вузы соблюдалась определенная очерёдность: предпочтение отдавалось рабочим, затем — сельской бедноте, потом — детям рабочих и, наконец, — партийным работникам. Я же не только никогда не был комсомольцем, но и пионером…

Напротив, литературная жизнь стала складываться удачно — сразу начал печататься в толстых журналах, хотя тогда это было очень трудно, к стихами прозе предъявлялись достаточно строгие требования. Вскоре, собрав книжечку стихов, отвёз её в «Недра» — это было довольно любопытное издательство на Варварке. С одной стороны, там печатались такие писатели, как Вересаев, Замятин, Булгаков, а с другой — представители «Кузнецы», объединения — выразителя программы РКП. Книжку приняли, но её издание действительно, как выяснилось позже, запретила цензура — явление, кстати сказать, в ту пору очень редкое, ибо пока ещё продолжался НЭП, хотя он и был уже на исходе.

В одной из редакционных комнат, где размещались «Недра», сидел человек, не совсем обычно одетый — у него были удивительно твёрдые манжеты, он немного дёргал головой (уже потом я узнал, что это проявление его не очень сильно выраженного заболевания), и я решил, что чем-то он мной недоволен. «Молодой пиит! — неожиданно заметил он, обращаясь ко мне. — Вы хорошо начинаете, коли цензура вас запретила!» Это был Михаил Булгаков…

— Что же было крамольного в вашей книге?

— Ещё в Одессе я сотрудничал с одной из тамошних газет, был внештатным репортёром. Как-то меня направили в деревню, где убили селькора. Тогда были модны убийства такого рода. И вот уже на месте оказалось: в самом деле, убили молодого парня. Но — из ревности. Никакой политической подоплёки за эти событием не было. Об этом я написал небольшую поэму строк в четыреста.

Так вот, книжечка получилась крохотная — что я успел написать к восемнадцати годам? Да ещё надо было отобрать более или менее приличное, поэтому представил несколько стихотворений, ранее уже опубликованных в «Новом мире», «Октябре», «Молодой гвардии», в альманахе «Земля и фабрика» (принадлежавшее «Кузнице», это издание, тем не менее, было престижным — там печатались, скажем, Пастернак, Багрицкий, уже упоминавшийся Замятин, там же вышла и моя первая подборка), а также ту поэму, которая и вызвала недовольство цензоров: как так не увидеть за таким преступлением никаких политических мотивов?! Возможно, был бы я более опытным — обратился к кому-нибудь за советом, поддержкой. Но я был ещё не сведущ в издательских делах.

— И опять же в эпоху борьбы за соцреализм требовался именно классовый подход — касалось ли это, допустим, написания книги или постановки спектакля?

— Как раз классового-то — и не было. Например, Алексей Николаевич Толстой — граф, однако он очень пригодился советской литературе!.. А Артём Весёлый, один из немногих писателей, вернувшихся с фронтов гражданской с орденом (Фадеев тоже участвовал в той войне, однако у него не было такой награды), впоследствии был уничтожен… Существовал государственный подход: нужен ты государству или нет. В сущности, что означал социалистический реализм? Метод, с помощью которого искусство должно было служить государству. Литература тоже была делом государства. Но так как государство обширное и потребности его весьма разнообразны, то в печать нет-нет да и попадали хорошие книги. Скажем, Зощенко, Булгакова, Бабеля, Платонова, Гроссмана… Правда, это было скорее исключением из общего правила.

— Даже по названиям, например, ваших стихов и их насыщенности библейскими именами, реалиями и сюжетами нетрудно понять, что взаимоотношения человека с Богом — один ведущих мотивов с самого начала творческого пути. И вы всегда без иллюзий смотрели на время. Вот строки из давнего стихотворения:

С самим собою лицемерный,

Проклявший рай, забывший ад,

Наш век безверный, суеверный,

Наш век — вертеп и вертоград…

Согласны ли вы с утверждением, что насаждавшийся советской властью атеизм негативно отразился на всём и вся, в частности на литературе?

— Прежде всего, атеизм развратил души людей. Октябрьская революция совершила два чудовищных преступления: превратила атеизм в государственную идеологию и лишила человека понятия собственности. Между тем это понятие очень важно для человека. Потому что — не хочу быть парадоксальным — связано с верой в Бога. Человек есть творец; он творит книги, гвозди, ботинки — словом, кто что умеет. И когда осознаёт, что есть Нечто Высшее, Творящее, то и его творчество становится жизненной потребностью. Потребностью иметь собственность и молиться Тому, Кто сотворил всё. Конечно, можно не веровать в Бога. Это право каждого. Например, Афанасий Фет не верил в Бога. Но он верил в некую Высшую силу, которая не подчинена арифметическому сознанию, и создал насквозь религиозную лирику.

— Не будь революции, все ли из тех, кто официально считался мастером советской литературы, стали бы столь известны?

— Был бы, допустим, Фадеев писателем, если бы не революция? Да, но не в первом ряду, и даже не во втором. Наделённый, бесспорно, литературным дарованием, но очень скромным, он пошёл по иному пути — стал начальником, членом ЦК партии, ставил подпись под решением об аресте того или иного писателя. Может быть, поступал так против своей воли — от того и запои, и в конце концов самоубийство. Всё это неслучайно…

Но в советское время появилось и много замечательных произведений. По-новому развернулся гений Ахматовой, Мандельштама… Самое крупное, что они написали, создано после революции, несмотря на гонения и репрессии со стороны властей. Вообще, быть писателем — значит обречь себя на трагедию. Всегда. При всех режимах.

— Что подтверждает и ваша судьба. Та ваша так и не увидевшая читателя книга далеко не первый её удар. Об этом — дальше. А пока вернёмся в начало 1930-х. Тогда вы и ушли в переводы?

— Постепенно. Окончательно победившая всех РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей) старалась съесть очень крупных в то время, очень важных писателей, таких как Фадеев, Леонов, а уж о молодых, беспомощных и говорить нечего. Так вот, я и мои друзья — Мария Петровых, Аркадий Штейнберг, Арсений Тарковский, — оказавшись среди тех, кто не мог печататься, ради хлеба насущного взялись за переводную литературу. Но впоследствии я увлёкся этой работой…

— И так серьёзно и основательно, что стали, по признанию специалистов, классиком художественного перевода. Калмыцкий, киргизский, нартский, бурятский эпос, поэмы Фирдоуси, Лутфи, Навои и т. д. Почти двести тысяч строк, переложенных на русский язык…

— Меня действительно заинтересовала история мусульманства, религия народов Средней Азии, буддизм калмыков. В общем, не только заработок заставлял меня заниматься этим делом, хотя, конечно, в основе были меркантильные соображения и заботы.

— В глазах официальной власти вы считались диссидентствующим поэтом довольно долгое время…

— Нет, я вообще считался не поэтом, а поэтом-переводчиком. Четверть века (с 1931 года) в вынужденном молчании — самое время, когда надо было печататься… Опубликовал мои стихи уже Александр Твардовский в «Новом мире» в 1956 году…

— А потом «Метрополь», выход из Союза писателей… Снова обрекли себя на испытания…

— У нас, участников «Метрополя», была между собой договорённость, согласно которой, если начнутся репрессии в отношении хотя бы одного, все остальные воспримут это так, как будто и их исключили. С чего начал карательные меры Союз писателей? С исключения двух своих самых молодых, только-только принятых, ещё даже не успевших получить билеты членов — Евгения Попова и Виктора Ерофеева. Впятером — Василий Аксёнов, Инна Лиснянская, я, Фазиль Искандер, Андрей Битов Беллы Ахмадулиной было отдельное послание) — написали письмо, в котором заявили: если не восстановят наших двух исключённых сотоварищей, все мы выйдем из Союза. В конец концов вышли трое: Аксёнов, Лиснянская и я. Василий Аксёнов уехал в Америку, а мы — остались.

— Так что вы с Инной Львовной пострадали больше всех «метропольцев»?

— Получается так. Мы считали, что отступать от своего слова невозможно.

— А что остановило ваших коллег?

— Каждый решал по-своему. Мы же не были какой-то партией. «Метрополь» собрал разных людей — по возрасту, по своим литературным симпатиям, художественным воззрениям. Так что каждый поступал, как хотел того сам.

— Видимо, неслучайно, вспоминая те события. Виктор Ерофеев заметил: «Им (Лиснянской и Липкину. — Е. К.) пришлось хуже всех: они лишились почти всех средств к существованию. Мы всегда относились к ним как к героическим личностям».

— Было очень тяжело… Наложили запрет на профессию — перестали печатать. Правда, у нас остались две пенсии… Мы подверглись, правда, не очень страшным, но репрессиям. Без нас входили в дом. Вот, например, на этом письменном столе лежало зеркало — в наше отсутствие его изрезали… Постоянные вызовы на «проработки», допросы (за рубежом в это время в издательствах «Ardis», «YMCA-Press» стали выходить наши книжки — что, с точки зрения советских властей, считалось делом предосудительным). Особенно мучили Инну Львовну. Но она была очень тверда.

Уезжать мы не хотели, хотя нас, наоборот, выталкивали всеми силами из страны.

— Как это понимать?

— Помню такой случай. Кажется, это был 1982 год. Мы с Инной Львовной в Переделкине снимали комнату у нашей знакомой — вдовы профессора Николая Леонидовича Степанова. Как-то часов в десять вечера вместе с Кларой Лозовской, секретарём Корнея Ивановича Чуковского, возвращались из гостей — были у нашей приятельницы литературного критика Сары Бабёнышевой, живущей сейчас в Америке. Вдруг машина, идущая нам навстречу, останавливается, причём таким образом, что перегораживает дорогу. Выходит водитель, такой рыжеватый, как теперь говорят, крутой парень, и говорит: «Долго вы ещё будете здесь жить?» Я притворился, что не понимаю, о чём речь. «Вот, — отвечаю, — до весны». — «Нет, я спрашиваю, на этой земле долго ещё будете жить?» Тут я рассердился, схватил его за шкирку, но он, вывернувшись, так легко, незаметно ударил по руке, что у меня расстегнулась дублёнка. В общем, он стал нам угрожать. Тут подъехало несколько автомашин, и, поскольку его машина мешала движению, он вынужден был сесть за руль. Тем временем мы юркнули сквозь забор одной дачи, и Клара Лозовская вывела нас к дому Чуковского. Там и переночевали. И уже со второго этажа, из кабинета Корнея Ивановича, наблюдали за этой злополучной машиной, ещё долго кружившей по улице Серафимовича. На следующий день домработница Степанова сказала, что нами интересовался какой-то человек, несколько часов около дома поджидал автомобиль…

Нас мучили вплоть до 1986 года. Вызывают как-то во Фрунзенский исполком, там присутствовал и представитель Лубянки, и говорят, мол, жители Фрунзенского района могут возмутиться тем, что вы здесь живёте, и потребовать выселить вас из Москвы. «Как же так, — недоумеваю, — совсем недавно один знатный житель Фрунзенского района меня поздравлял и пожелал творческих успехов!» «Кто такой?» — раздражённо спрашивает чекист. «Военком, вручавший мне орден Отечественной войны…» (Этот год я точно запомнил — 1985, годовщина Победы.) Мне казалось, что я очень остроумно ответил, но никто из них на это замечание никак не отреагировал. Потом, уже обращаясь к Инне Львовне и указывая на «Континент», — новое негодование: «Вот вы где печатаетесь!» «Да? — обрадовалась она. — А у нас этого номера нет…»

Там был ещё один человек, назвавший себя представителем общества «Знание». Не помню точно ход его мысли, но он, в общем, сказал, что любит Цветаеву, мол, не такой уж простой: разбирается, что почём, и стал перечислять её книги. Я слушаю, а потом добавляю: «И „Лебединый стан“». «Да, — как ни в чём не бывало подтверждает он, — и „Лебединый стан“». Тогда спрашиваю его: «Что же вы нам угрожаете высылкой из Москвы? Ведь „Лебединый стан“ — гимн в честь белой армии, а в наших стихах нет ничего политического!»

В 1986 году я серьёзно заболел. Была онкологическая операция. Очень тяжёлая. Жена всё время, что я лежал в больнице, находилась со мной. И вот на несколько месяцев — перед второй операцией — меня должны были привезти домой. Инна Львовна приехала чуть раньше — прибраться в квартире. Только вошла, ещё не успела пальто снять, телефонный звонок. «Опять про вас по радио говорили!» — крикнул неназвавший себя. «О Горбачёве сколько по радио говорят, а вы никак не реагируете!..» — ответила она. На том конце провода положили трубку. В общем, это были противные годы.

— А сейчас вы чувствуете перемены к лучшему?

— Да, вполне. В 1987 году нас восстановили в Союзе писателей — сначала меня, потом Инну. Стали печатать. Пожалуй, сегодня опубликовал почти всё, по крайне мере процентов восемьдесят того, что написал за всю жизнь. Остальное находится в столе по каким-то другим причинам, скажем самому не нравится и т. п. То же самое у Инны Львовны — всё хорошо.

— Вы — один из немногих российских поэтов традиционного классического направления…

— Я считаю, что поэзия всегда традиционна. Наш знаменитый историк Владимир Ключевский как-то высказал такую замечательную мысль: «…поэзия не знает хронологии…» Кто современнее: Гомер или, скажем, Пригов? Всё зависит от таланта. «Ново только то, что талантливо. Что талантливо, то ново». Это фраза Чехова. Вообще, говорить о себе, что я поэт, всё равно что заявлять: «Я умён, красив, талантлив». Мы пока ещё не знаем, кто останется в памяти потомков, в кого забудут.

— Но всё-таки есть ли, по вашему мнению, в современной поэзии имена, которые останутся в истории?

— Безусловно, у нас были и есть поэты, достойные своих предшественников. Правда, немного. Я выделяю три имени, стоящие на вершине Парнаса, — Заболоцкий, Тарковский, Бродский. Вовсе не сбрасывающий Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Фета с парохода современности, последний из названных — Иосиф Бродский — один из тех, кто ведёт этот корабль. Всегда были истинные и второстепенные поэты, и просто люди со стихотворными способностями, ну и, конечно, бездарности…


*Липкин С. И. Верлен. Из книги «Мудрость». Вольный перевод.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Федор Бирюков

Политик, общественный деятель

Сергей Жаворонков

Старший научный сотрудник Института экономической политики

Александр Храмчихин

Политолог, военный аналитик

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
ЧМ по Футболу 2018
Группа A
Страна Очки
РоссияРоссия 6
УругвайУругвай 6
ЕгипетЕгипет 0
Саудовская АравияСауд. Аравия 0
Группа B
Страна Очки
ИспанияИспания 4
ПортугалияПортугалия 4
ИранИран 3
МароккоМарокко 0
Группа C
Страна Очки
ФранцияФранция 6
ДанияДания 4
АвстралияАвстралия 1
ПеруПеру 0
Группа D
Страна Очки
ХорватияХорватия 6
НигерияНигерия 3
ИсландияИсландия 1
АргентинаАргентина 1
Группа E
Страна Очки
БразилияБразилия 4
ШвейцарияШвейцария 4
СербияСербия 3
Коста-РикаКоста-Рика 0
Группа F
Страна Очки
МексикаМексика 6
ГерманияГермания 3
ШвецияШвеция 3
Южная КореяЮжная Корея 0
Группа G
Страна Очки
БельгияБельгия 6
АнглияАнглия 3
ПанамаПанама 0
ТунисТунис 0
Группа H
Страна Очки
ЯпонияЯпония 3
СенегалСенегал 3
ПольшаПольша 0
КолумбияКолумбия 0
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы мэра Москвы
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня