18+
среда, 26 июля
Общество

Владимир Войнович: Мне у Путина спрашивать нечего

В День рождения премьер России решил пообщаться с литераторами. Не все искренне обрадовались

  
34

7 октября Владимиру Путину стукнуло 57 лет. В свой день рожденья премьер сделал себе подарок: решил поговорить по душам с современными российскими литераторами. В список приглашенных вошли Александр Кабаков, Сергей Лукьяненко, Юрий Поляков. Кроме того, от Союза писателей России на встречу с премьером отправится Валентин Распутин, а от Союза писателей Москвы — Андрей Битов.

«На встрече, которая пройдет в формате свободной беседы, наряду с такими вопросами, как роль литературы в жизни и развитии общества, популяризация чтения, книгоиздание и книготорговля, планируется также обсудить самый широкий круг мировоззренческих и прикладных проблем жизни страны», — заявили в аппарате правительства РФ.

Не обошлось без маленького скандала: писатели Дмитрий Быков, Захар Прилепин и Людмила Улицкая под благовидными предлогами уклонились от встречи.

Чего ждет Путин от литераторов, рассуждает писатель Владимир Войнович.

«СП»: — Владимир Николаевич, зачем, на ваш взгляд, Путин встречается с писателями?

 — Я не знаю. Наверное, хочет им понравиться. Может, интересуется писателями. Честно говоря, я совсем этого не знаю.

Сталин, например, литературой по-своему интересовался, и его интересовали писатели, их судьбы, он ими распоряжался. Его интересовало мнение писателей. Известно, что Сталин звонил Пастернаку, и спрашивал, что тот думает о Мандельштаме.

Что касается других руководителей стран, американский президент тоже, бывает, приглашает в Белый дом разных выдающихся людей — писателей, музыкантов, джазменов, спортсменов. Поэтому ничего «такого» я в этих приглашениях не вижу — ни хорошего, ни плохого.

«СП»: — Есть мнение, что литература, как церковь, должна быть отделена от власти. Вы согласны с этим?

 — Безусловно, должна быть отделена. Это глупо, если власть диктует писателям, что нужно писать, или даже выражает просто свои пожелания. Это довольно глупо, но я не знаю, для чего Путин встречается с писателями — может, хочет просто выразить им свое восхищение.

«СП»: — Андрей Битов заявил, что его волнуют два вопроса перед встречей с премьером: тяжба «ПЭН-клуба» с налоговой инспекцией, и судьба писательских дач в Переделкино. То есть какие-то хозвопросы, не исключено, возникнут. Имеет ли смысл идти на такое мероприятие, и решать подобные вопросы, или умнее развести эти моменты?

 — В нормальном государстве к главному государственному начальству — к президенту, к премьеру — с подобными вопросами вообще не обращаются. Это не в их компетенции, и они ничем не могут помочь.

Но у нас все возможно. Государство у нас централизованное, авторитарное. У нас от высшего начальства что-то зависит, оно может что-то дать, что-то отнять… Я не знаю, у меня нет дачи в Переделкино, и у меня нет имущественных вопросов к Путину. Но у кого-то есть. Я знаю писателей, у которых всегда есть имущественные вопросы, они всегда хотят что-то приватизировать, что им не принадлежит. Пусть делают…

«СП»: — Раньше партия формировала молодых писателей. А в наше время может возникнуть нечто похожее?

 — Может, может. Дело в том, что у нас есть много писателей, которые очень хотят, чтобы ими руководили. Они сами писать не умеют, им важно, чтобы партия и правительство их поддерживали. Для них это удобно.

Это в особенности касается старых писателей, которые привыкли к подобным отношениям. Молодых в этой роли я не представляю. Но старые писатели — а их было очень много — без партийных костылей ходить не умели.

«СП»: — То есть в писательской прослойке есть стремление восстановить советскую систему отношений власти и литераторов?

 — Ну да. Но, надеюсь, у молодых этого меньше, потому что они этого не вкусили. При советской власти выросло несколько поколений таких паразитов, которые всерьез не умели писать хорошо, поэтому они противопоставляли умению писать верность государству. Фальшивую, заметим, верность: когда государство рухнуло, никто из них на защиту его не встал. Ну, а государство, за выражение ему преданности, писателям что-то давало, какие-нибудь пайки по четвергам, дачи, машины.

«СП»: — Говорят, в нынешней системе писателю трудно пробиться, нужны пиар-кампании. А вы как считаете?

 — Писателю всегда трудно пробиться — и сейчас, и раньше. Чтобы пробиться, нужно иметь разные способности, и литературные в том числе. Некоторые, впрочем, обходятся. Но нужно иметь сочетание, как минимум, литературных способностей и энергии. Если тебя не печатают в одном месте, надо идти в другое, третье, десятое. Литература — такая сфера человеческой деятельности, где никто не знает, по каким правилам отличать хорошее от плохого.

А еще издательство интересует коммерческая сторона, оно смотрит, сможет ли на этом заработать. Да, талант играет какую-то роль, но и энергия нужна. Это всегда так было, просто игра идет по разным правилам. Бесцензурная литература и свободный рынок — одно дело, а в советской системе нужно было играть иначе.

«СП»: — Из современных писателей вы кого-то цените?

 — Никого. Я вообще не хочу об этом говорить. Скажешь про одного — другой обидится, что я его пропустил.

«СП»: — Сами пишите что-то сейчас?

 — Да, сам пишу. Я сам всегда пишу. Что-нибудь.

«СП»: — У вас есть какая-то норма?

 — Нормы у меня нет. Я человек хаотичный, пишу без норм и без правил.

«СП»: — Если бы вас пригласили к Путину, какой вопрос вы бы ему задали?

 — У меня к Путину вопросов нет.


О чем беседовал Пушкин с Николаем I

Из записи разговора, происходившего 8 сентября 1826 года между Пушкиным и Николаем I в Москве, в Чудовом дворце, куда поэт был доставлен флигель-егерем прямо из Михайловского. Запись сделана графом Юлием Струтынским, и изложена в его мемуарах, изданных в Кракове в 1873 году. Вот что рассказал графу Александр Пушкин:

«Помню, что когда мне объявили приказание государя явиться к нему, душа моя вдруг омрачилась — не тревогою, нет! — но чем-то похожим на ненависть, злобу, отвращение. Мозг ощетинился эпиграммой, на губах играла усмешка, сердце вздрогнуло от чего-то похожего на голос свыше, который, казалось, призывал меня к роли стоического республиканца, Катона, а то и Брута. Я бы никогда не кончил, если бы вздумал в точности передать все оттенки чувств, которые испытал на вынужденном пути в царский дворец. И что же? Они разлетелись, как мыльные пузыри, исчезли в небытии, как сонные видения, когда он мне явился и со мною заговорил. Вместо надменного деспота, кнутодержавного тирана, я увидел монарха рыцарски-прекрасного, величественно-спокойного, благородного лицом. Вместо грубых, язвительных, диких слов угрозы и обиды я услышал снисходительный упрек, выраженный участливо и благосклонно.

—  Как? - сказал мне император, - и ты враг своего государя? Ты, которого Россия вырастила и покрыла славой? Пушкин, Пушкин! Это не хорошо! Так быть не должно!

Я онемел от удивления и волнения. Слово замерло на губах. Государь молчал, а мне казалось, что его звучный голос еще звучал у меня в ушах, располагая к доверию, призывая опомниться. Мгновения бежали, а я не отвечал.

—  Что же ты не говоришь? ведь я жду?! — сказал государь и взглянул на меня пронзительно. Отрезвленный этими словами, а еще больше этим взглядом, я, наконец, опомнился, перевел дыхание и сказал спокойно:

— Виноват — и жду наказания.

—  Я не привык спешить с наказанием! — сурово ответил император. — Если могу избежать этой крайности — бываю рад. Но я требую сердечного, полного подчинения моей воле. Я требую от тебя, чтобы ты не вынуждал меня быть строгим, чтобы ты мне помог быть снисходительным и милостивым. Ты не возразил на упрек во вражде к своему государю — скажи же, почему ты враг ему?..

—  Простите, ваше величество, что, не ответив сразу на ваш вопрос, я дал вам повод неверно обо мне думать. Я никогда не был врагом своего государя, но был врагом абсолютной монархии.

Государь усмехнулся на это смелое признание и воскликнул, хлопая меня по плечу:

—  Мечтанья итальянского карбонарства и немецких Тугендбундов! Республиканские химеры всех гимназистов, лицеистов, недоваренных мыслителей из университетских аудиторий! С виду они величавы и красивы — в существе своем жалки и вредны! Республика есть утопия, потому что она есть состояние переходное, ненормальное, в конечном счете всегда ведущее к диктатуре, а через нее - к абсолютной монархии. Не было в истории такой республики, которая в трудные минуты обошлась бы без самоуправства одного человека и которая избежала бы разгрома и гибели, когда в ней не оказалось дельного руководителя. Сила страны — в сосредоточенности власти; ибо где все правят — никто не правит; где всякий — законодатель, там нет ни твердого закона, ни единства политических целей, ни внутреннего лада. Каково следствие всего этого? Анархия!

Государь умолк, раза два прошелся по кабинету, вдруг остановился передо мной и спросил:

— Что ж ты на это скажешь, поэт?

—  Ваше величество, - отвечал я, - кроме республиканской формы правления, которой препятствует огромность России и разнородность населения, существует еще одна политическая форма: конституционная монархия…

—  Она годится для государств окончательно установившихся, — перебил государь тоном глубокого убеждения, - а не для тех, которые находятся на пути развития и роста. Россия еще не вышла из периода борьбы за существование. Она еще не добилась тех условий, при которых возможно развитие внутренней жизни и культуры. Она еще не добыла своего политического предназначения. Она еще не оперлась на границы, необходимые для ее величия. Она еще не есть тело вполне установившееся, монолитное, ибо элементы, из которых она состоит, до сих пор друг с другом не согласованы. Их сближает и спаивает только самодержавие — неограниченная, всемогущая воля монарха. Без этой воли не было бы ни развития, ни спайки, и малейшее сотрясение разрушило бы все строение государства. (Помолчав). Неужели ты думаешь, что, будучи нетвердым монархом, я мог бы сокрушить главу революционной гидры, которую вы сами, сыны России, вскормили на гибель ей! Неужели ты думаешь, что обаяние самодержавной власти, врученной мне Богом, мало содействовало удержанию в повиновении остатков гвардии и обузданию уличной черни, всегда готовой к бесчинству, грабежу и насилию? Она не посмела подняться против меня! Не посмела! Потому что самодержавный царь был для нее живым представителем Божеского могущества и наместником Бога на земле; потому что она знала, что я понимаю всю великую ответственность своего призвания и что я не человек без закала и воли, которого гнут бури и устрашают громы!

Когда он говорил это, ощущение собственного величия и могущества, казалось, делало его гигантом. Лицо его было строго, глаза сверкали. Но это не были признаки гнева, нет! Он в ту минуту не гневался, но испытывал свою силу, измеряя силу сопротивления, мысленно с ним боролся и побеждал. Он был горд и в то же время доволен. Но вскоре выражение его лица сменилось, глаза погасли, он снова прошелся по кабинету, снова остановился передо мною и сказал:

—  Ты еще не все высказал. Ты еще не вполне очистил свою мысль от предрассудков и заблуждений. Может быть, у тебя на сердце лежит что-нибудь такое, что его тревожит и мучит? Признайся смело. Я хочу тебя выслушать и выслушаю.

—  Ваше величество, - отвечал я с чувством, - вы сокрушили главу революционной гидры. Вы совершили великое дело - кто станет спорить? Однако… есть и другая гидра, чудовище страшное и губительное, с которым вы должны бороться, которого должны уничтожить, потому что иначе оно вас уничтожит!

—  Выражайся яснее! - перебил государь, готовясь ловить каждое мое слово.

—  Эта гидра, это чудовище, - продолжал я, - самоуправство административных властей, развращенность чиновничества и подкупность судов. Россия стонет в тисках этой гидры поборов, насилия и грабежа, которая до сих пор издевается даже над вашей властью. На всем пространстве государства нет такого места, куда бы это чудовище не достигнуто! Нет сословия, которого оно не коснулось бы. Общественная безопасность ничем у нас не обеспечена! Справедливость - в руках самоуправцев! Над честью и спокойствием семейств издеваются негодяи! Никто не уверен в своем достатке, ни в свободе, ни в жизни! Судьба каждого висит на волоске, ибо судьбою каждого управляет не закон, а фантазия любого чиновника, любого доносчика, любого шпиона! Что ж удивительного, ваше величество, если нашлись люди, решившиеся свергнуть такое положение вещей? Что ж удивительного, если они, возмущенные зрелищем униженного и страдающего отечества, подняли знамя сопротивления, разожгли огонь мятежа, чтобы уничтожить то, что есть, и построить то, что должно быть: вместо притеснения — свободу, вместо насилия — безопасность, вместо продажности - нравственность, вместо произвола — покровительство закона, стоящего надо всеми и равного для всех! Вы, ваше величество, можете осудить развитие этой мысли, незаконность средств к ее осуществлению, излишнюю дерзость предпринятого, но не можете не признать в ней порыва благородного! Вы могли и имели право наказать виновных, в патриотическом безумии хотевших повалить трон Романовых, но я уверен, что, даже карая их, в глубине души вы не отказывали им ни в сочувствии, ни в уважении! Я уверен, что если государь карал, то человек прощал!

—  Смелы твои слова! — сказал государь сурово, но без гнева. — Значит, ты одобряешь мятеж? Оправдываешь заговор против государства? Покушение на жизнь монарха?

—  О нет, ваше величество, - вскричал я с волнением, — я оправдывал только цель замысла, а не средства! Ваше величество умеет проникать в души — соблаговолите проникнуть в мою, и вы убедитесь, что все в ней чисто и ясно! В такой душе злой порыв не гнездится, преступление не скрывается!

—  Хочу верить, что так, и верю! — сказал государь более мягко. — У тебя нет недостатка ни в благородных убеждениях, ни в чувствах, но тебе недостает рассудительности, опытности, основательности. Видя зло, ты возмущаешься, содрогаешься и легкомысленно обвиняешь власть за то, что она сразу же не уничтожила этого зла и на его развалинах не поспешила воздвигнуть здание всеобщего блага. Sacher que la critique est facile et que l"art est difficile* [Легко критикующему, но тяжко творцу — фр.]. Для глубокой реформы, которой Россия требует, мало одной воли монарха, как бы он ни был тверд и силен. Ему нужно содействие людей и времени. Нужно соединение всех высших духовных сил государства в одной великой, передовой идее; нужно соединение всех усилий и рвений в одном похвальном стремлении к поднятию самоуважения в народе и чувства чести — в обществе. Пусть все благонамеренные и способные люди объединятся вокруг меня. Пусть в меня уверуют. Пусть самоотверженно и мирно идут туда, куда я поведу их — и гидра будет уничтожена! Гангрена, разъедающая Россию, исчезнет! Ибо только в общих усилиях — победа, в согласии благородных сердец — спасение! Что же до тебя, Пушкин… ты свободен! Я забываю прошлое — даже уже забыл! Не вижу перед собой государственного преступника — вижу лишь человека с сердцем и талантом, вижу певца народной славы, на котором лежит высокое призвание — воспламенять души вечными добродетелями и ради великих подвигов! Теперь… можешь идти! Где бы ты не поселился (ибо выбор зависит от тебя), помни, что я сказал и как с тобой поступил. Служи родине мыслью, словом и пером. Пиши для современников и для потомства. Пиши со всей полнотой вдохновения и с совершенной свободой, ибо цензором твоим — буду я!"

(По материалам сайта az.lib.ru/h/hodasewich_w_f/text_0120.shtml)

СМИ2
24СМИ
Lentainform
Последние новости
Цитата дня
Комментарии
Новости партнеров
Фото дня
СМИ2
24СМИ
Лентаинформ
Рамблер/новости
Медиаметрикс
НСН
Жэньминь Жибао
Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня