Общество

Выйди, друг мой, навстречу субботе

О молитвах, труде и быте российской алии

  
1227
Вице-президент Конгресса еврейских религиозных общин и организаций России (КЕРООР) по связям с государственными, общественными организациями Зиновий Коган
Вице-президент Конгресса еврейских религиозных общин и организаций России (КЕРООР) по связям с государственными, общественными организациями Зиновий Коган (Фото: Зураб Джавахадзе/ТАСС)

Сукка омская

— Рувка, к тебе на праздник Суккот заявятся Абрамович с Полежаевым.

— Сразу два губернатора в одну синагогу? Так не бывает.

— Собери людей на базаре. Ты теперь, как невеста на выданье. А вдруг Абрамович зайдет в синагогу, а там — нет людей? Зачем тогда тебе, Рувка, давать деньги?

Собрать евреев в базарный день — это не грибы собирать в лесу. Разве что, объявить семинар по традициям: как построить шалаш-сукку, сделать кошер из дохлых кур, или там, не приведи Господи, хоронить покойника.

Может, Абрамович и даст.

Листопад каруселил над бревенчатой двухэтажкой, что торчала посреди трамвайного звона, как палец невесты в обручальном кольце. Когда строили синагогу, трамваев еще не было, а когда зэки прокладывали рельсы, синагогу приняли за церковь.

Бабье лето кругом, а тут десять базарных евреев, ну это как десять сибирских котов, голодных и энергичных, бездельников.

— Я из вас сделаю примерных прихожан, возродим синагогу и заживете, как кот в масле, еврей без традиций — борщ без ложки. Три дня для переподготовки. Все расходы берет на себя синагога.

Подслеповатый хромой служка вынес бутыль самогонки и все сделали «лехаим».

Одни строили сукку-шалаш, другие стол сколачивали, ребеце борщ варила и котлеты жарила.

Рувка сбегал в магазин и принес новенькие алюминиевые миски-ложки. А вдруг Абрамович заявится?

— Посуду надо откашеровать, — сказал Яков Шкаф по прозвищу Труба; он пел молитвы горлом, как из-под земли, и наводил ужас на старых грешников, и тогда душа их безмолвно рыдала: Труба зовет!

Чего у Яков не отнять, так это упертость.

— Откашеровать, значит, окунуть в микву.

— Лучше еврей без бороды, чем борода без еврея. У нас миквы не случилось, — развел руками Рувка.

— А эти мисочки и ложечки я только что принес из магазина.

— Ну, Иртыш никуда не делся, надеюсь, — отрезал Яков.

Закат уже в кровавые лучи одел Иртыш, словно древний Нил во время казней египетских.

Яков брюки закатал и босой вошел в холодный Иртыш, аки посуху. И давай окунать-кашеровать миски-ложечки. И когда запел он «Кто сравнится с Тобой, Господи», а голос у него чистый, как гром среди ясного неба — так вот, когда он запел, незаметно выпал паспорт из нагрудного кармана рубахи, и поплыл родимый паспорт в темноте по течению. И долго еще разносился над Иртышем могучий и счастливый голос Якова «Ми камоха ба элим Адонай».

Принес раб божий посуду в синагогу, а она в лучах фонаря расцвела нефтяной радугой, запахла Иртышем того места.

Голодные ковбои офонарели.

— Жалко мисочки, — Рувка обнюхивал их, будто сдохшее домашнее животное.

Яков за сердце схватился, где нагрудный карман, но без паспорта.

И побежали все на поклон к Иртышу с фонариками и без.

Абрамович не явился в этот день.

С утра в ожидании гостей было объявлено родео на курах: поймать и зарезать, но кошерно, то есть безболезненно.

Рувка открыл клетку. Молчок.

— Цыпа-цыпа! Гули-гули!

Курицы стеснялись ковбоев.

Он насыпал под себя пшено.

— Цыпа-цыпа!

А когда самая шустрая вышла и стала клевать, толстяк резко присел над ней. И хвать ее. Да не тут-то было. Одно перо из задницы в руках. А штаны треснули, да так громко! Ковбои захохотали. Тогда Рувка открыла настежь клеть и выпустил весь гарем.

— Петуха не трогать! — закричал он.

И началось смертельное родео. Танец корысти и трусости.

— Петуха не трогать!

Рувка взывала к мужской солидарности.

Перья и опавшие листья летали, а омские курицы в руки — нет. Омские суки.

В этот день паспорт и Абрамович не нашлись.

Последний день, как и положено, «Хевра Кадиша» — братство покойника. Но кто за покойника посреди здоровья? То-то и оно.

Выпили самогонки. Жребий пал на Муню-бабника.

— Не надо думать глупость, — сказал Муня, снимая майку и трусы.

Он лег на стол, изображая покойника, его окатили холодной водой — омыли… Тот еще танец мертвецов.

— Не холодно?- участливо спросил Рувка.

Молчание — еврейское золото.

Служка сбегал за самогонкой. Обложили Муню бутылками. Покойнику из уважения налили первому. Когда все было выпито, Яков обрезал Муню.

— Вот каким красивым покойник стал, — сказал Рувка.

Забинтовали член Муни, еще выпили и пошли, и легли все в Сукку. И посреди спящих базарных семинаристов торчал светлым маятником обрезанный член, как символ непобедимого будущего.

В полдень служка окликнул Рувку.

— Абрамович приехал с нашим губернатором!

В шалаше только храп раздавался.

— Не надо будить моих хасидов, — сказал Абрамович.

Между теснин

О чем плачут таты «между теснин»? Бейн-амецарим — это три особенные недели между 17-м Таммуза и 9-м Ава (июль-август). Все несчастья в одном флаконе. В эти дни таты не устраивают плясок и хороводов, не слушают музыку даже по радио. В эти дни таты тише воды, ниже травы. В эти дни торжествуют злые ангелы. Поэтому учитель не должен бить ученика.

Короче говоря, когда всем плохо, ученикам хорошо.

В Мемориальной синагоге на субботний шахарит молились по очереди два миньяна татов и современников. У татов свои молитвенники, к ним женщины не ходят, а у современников плюрализм на всю голову.

Начальник татского миньяна Пейсах из Дербента (он же из Берлина, он же из отеля «Украина») был старый холостяк и к женщинам особенно суров.

Итак, девять утра субботы. Пять татов ¬- не миньян. С тех пор, как богач Исмаил «махнул на них рукой», татов «на мерсах и вольво», как корова языком слизала. Придется обойтись без главных молитв и чтения Торы, а без них и служба не служба.

Пейсах нервно снял шляпу и очки в золотой оправе, и положил на биму, где мог бы лежать, между прочим, свиток Торы будь миньян. Где таты? Татов нет. Семь бед — один ответ: татов нет.

— Сегодня евреи читают главу «Пинхас» из Торы, — сказал Пейсах.

— Он убил еврея Зимри и красивую язычницу за прелюбодеяния, и за это награжден правом на вечное коэнство.

И вот, только произнес эти слова Пейсах, как распахнулись двери синагоги и ввалилась толпа туристов. Или это таты с гор спустились? Пейсах поманил пальцем шамеша по имени Пурим.

— Узнай незаметно, кто они.

— Они американские евреи, — незаметно прошептал Пурим.

Голос Пейсаха окреп и он продолжил свою драшу, но уже по-раввински растягивая слова, жестикулируя и раскачиваясь телом. Азохен вэй.

— В эти дни евреи плачут между теснин, изо дня в день скорбим об Иерусалимском Храме, читаем молитву Тикун хацот. Но не плачьте о потерянных вещах и не произносите благословение Шегехияну на обновку. Даже новые плоды в это время не едят. Не плачьте об утерянной вещи. Будьте смиренны.

Постепенно голос Пейсаха окреп, из пустой ореховой скорлупы превратился в железную булаву, и давай ее мордовать размякшие головы прихожан.

— Пинхас был против смешанных браков, лесбиянок и гомосятины. Одним ударом копья покончил он с этим в народе Израиля. Сегодня женщины расставили повсюду сети. Смешанные браки против галахи, это грех. А вот американским реформистам хоть кол на голове теши, им Тора — не Тора, им Талмуд — не Талмуд. А мацу грызут, потому что хрустит!

Американцы встали и демонстративно вышли вон. Куда же вы, мешки с деньгами? Таты выбежали следом. Пейсах — за ними.

— Ну, где американцы?!

— Ушли, Пейсах. Ты их обидел.

— Они ж по-русски не говорят! Им что-о, перевели на английский?!

— У них был переводчик, баба с грудью и микрофоном, а эти все были с наушниками.

— Пурим, почему не предупредил?!

— Баба с грудью…

— Одни бабы у тебя на уме.

— Что-о, нельзя? — вдруг вызывающе бросил Пурим.

Это было похоже на бунт.

— А зачем на них смотреть во время службы Всевышнему? Зачем на баб смотреть?!

У Пейсаха на губах пена взошла, как из бутылки шампанского, ему только начни про баб — не остановишь. Весь пеной изойдет. В конце концов, изошел. Всей грудью вздохнул, поправил талит на плечах и вернулся в синагогу. Поднялся на биму. В зале никого и на биме пусто. Пошарил вокруг, туда-сюда пробежался. Нет очков в золотой оправе, и черной фетровой шляпы.

И завопил Пейсах из Дербента (Берлина и отеля «Украина»), как все Иерихонские трубы сразу. Как стены синагоги не развалились?!

— Будьте все прокляты! Очки — триста евро! И шляпа моя где? Где узбек?

Узбек — это долговязый охранник.

— Осел! Как ты смотрел за этими американскими шпионами?! Покажи видео на мониторе!

Вот где, рабойсим, Пейсах из Берлина проявился. Но что это за очки за триста евро? А шляпа? Черная ковбойка. Но таты называли ее шляпой. С горы виднее.

— Это американские реформисты, — подсказал служка Пурим. — Ты видел, как они дружно обиделись и встали?

— А ты, узбек, видел того реформиста, который надел мои очки и шляпу?!

— Да, я видел.

— Ты видел и не схватил его?! С моими очками и шляпой?!

У Пейсаха желтая пена на губах окрасилась в голубое.

— А что моя могла сделать большой Америке?

— У тебя есть пистолет? А дубинка? А что у тебя есть, сволочь! Звони в полицию!

Тем временем, в синагогу гурьбой завалились «современники» — парни, девушки (вторая смена служить Б-гу во главе со своим рав Левой). В другое время Пейсах на них даже не взглянул бы. Но не сейчас.

— Ты у нас старший, ребе. Вызови полицию. У нас большое несчастье.

Вскоре явился молодой человек в безрукавке, но с пистолетом на поясе.

— Он старший, — Пейсах с готовностью указал на очкастого Леву.

— Пройдемте в дежурную, — велел Леве человек с пистолетом.

Они прошли в комнату охраны .

— Смотрите, у нас на Поклонной Горе сегодня много важных мероприятий, у вас свое, у других свое. Везде пьяные, везде драки. Кто чужую шляпу надел, кто чужую жену увел. Чего только по пьяному делу не бывает. Шляпа, очки. Я понимаю. Ну, я вам сейчас принесу бланк заявления. Если вы его напишите, я передам прокурору. А он вас потом порвет.

— Меня за что?

— А вы старший и за все отвечаете. Три года колонии я вам гарантирую.

— Чушь какая-то…

— Может у нас недобор… Напишите заявление, прокурор откроет дело и закроет его вами же. Так вы будете писать заявление о краже?

— У нас сегодня суббота. Я ничего писать не буду.

— Это правильно, — согласился человек с пистолетом.

Лева прошел в молитвенный зал к своим прихожанам и запел молитву великого антисемита «Как прекрасны шатры твои, Яаков!»

Какое-то время служба проходила под аккомпанемент воплей Пейсаха, потом приехал ОМОН в бронежилетах и касках, как будто пропала не шляпа, а бомба. Началась проверка документов. Таты тотчас присоединились к службе «современников», старались не смотреть на женщин.

— Нашли шляпу и очки, — сказал после службы охранник Леве.

— Нашли их у меня в шкафу. Заступитесь за меня.

Между теснин — время, когда жалко.

Жора

Чайки раскричались над Днепром. Рыбаки спускали лодки. Некогда Богом забытое село Камянское превратилось в скрипящий трамвайными рельсами и воняющий дымом Днепродзержинск, где вместо деревьев — заводские трубы; землю закатали в асфальт, а гудки заглушали плач детей.

Здесь народ умирал охотнее, чем на других берегах.

И духовой оркестр похоронных процессий звучал громче радио — бумажной черной тарелки на шляпке гвоздя.

Человек рожден не только для пятилеток, но и умирать.

Вдруг разрывается пространство ударами барабана, звоном литавр, плачем трубы.

Процессия шла через город, по трамвайным линиям, к кладбищу, которое приютил Цементный завод у себя под боком на холме.

Сначала откуда-то издалека, а потом громче-громче. Это как приближающая летняя гроза, пока тебя не окатит ливень.

Смерть и любовь — вот, что волнует человека. Люди бросали дела — парикмахер

выходил с намыленной щеткой, портной с вдетой в иголку ниткой, булочник, мясник — короче, все спешили на улицу, когда покойник важнее правительственного наказа победить капитализм.

Узнать его имя, стать участником похорон, — ух, как здорово!

Власть была бессильна против смерти.

И вдруг однажды перед оркестром явился худой, босоногий парубок с копной рыжих волос, словно он нес костер на голове.

В любую погоду босой, в косоворотке и закатанных по щиколотку брюках, с отчаянно резкими движениями длиннющих костлявых рук он «дирижировал» .

Скучные заводские музыканты, медленный грузовик с откинутыми бортами и гробом нараспашку, неуверенная толпа провожатых… В солнечный полдень или в снежный ливень неизменно впереди, как ангел смерти, отчаянно жестикулировал бывший детдомовец, бездомный Жора.

И горожане, на тротуаре с начала тупо глядели на тягостную неизбежность, а потом вдруг взрывались не то рыданием, не то хохотом. Все было свято в проклятом городе и перемешано — плач и хохот.

Весной 53-го, после похорон директора гастронома № 1, в Днепре нашли утопленным Жору, босоногого, в белой косоворотке и закатанных брюках. С гастрономом шутки смертельны…

Без музыки провожал Жору Днепродзержинск.

Леха доди…

(Выйди, друг мой, навстречу субботе)

На озере Лохнес разбушевался ураган Гонсало и затонула яхта с пьяным медиамагнатом Дворкиным, российским клиентом хромого регбиста и по совместительству адвокатом Фимы.

Фима предпочитал «живые деньги» дорогим похоронам клиентов. На похороны в Эдинбург ехать через Лондон. Фиме повезло.

Дворкин говорил: «Ах, не кошмарьте, Фима, бизнес».

Да, Дворкин сволочь был, но он кипу носил. Между прочим, Фима имел его Зинку. А кто ее не имел? Став президентом московской синагоги, Дворкин поверил: «Евреи кончились». И вот он утонул, русский еврей с украинскими корнями.

В ожидании поезда в Эдинбург, на вокзале Виктория, Фима купил у веселого черного зазывалы билет на туристическую программу по столице. Это был одинокий заплыв на марафонскую дистанцию на «ките», но не в брюхе, как несчастный Йона, а в двухэтажном красном автобусе.

Его соседи по туру; молодая супружеская пара из Германии — недавно эмигрировали. Обоих звали Саша. Он врач-уролог, она аптекарь при больнице.

— Нам надоело скитаться по углам Москвы, откладывая рождение детей, — сказал уролог.

— В Германии нам дали квартиру, — сказала Саша.

— Германия богатая страна, — кивнул супруг ее. — А в России я чужим мальчикам делал брит-милу. В России мы были не размножаемы. А там есть надежда, понимаешь?

— Душ Шарко!

Фима поднял над головой палку.

Заморосил дождь: все, что осталось от урагана Гонсало.

На «спине кита» через Лондон — им сверху видно все.

— Букингемский дворец!

— Национальная галерея!

Но они сошли на барахолке «Харродс», где продавались мировые бренды.

Саша купила красную сумку — цвет английских дверей и юбку цвета сумки, как будто бы быков дразнила. Потом мужчины потеряли Сашу надолго. Она вернулась, как рождественская елка.

Они зашли в паб. К зимовью дичь обросла жиром, на дичь идет охота. Английское пиво, лам в сладком соусе. Двадцать фунтов.

«Большой кит» снова проглотил «заморивших червячка» туристов. И снова людское море Лондона. Проплывали мимо хвойных парков, площадей, памятников…

У музея «Мадам Тюссо» мадам Саша-елка выпихнула мужа, а потом и Фиму с чемоданом из автобуса. Быть им в музее. Очередь за сдачей багажа по-русски в полквартала. Лес теток-елок с барахолки, как на параде мужики с детскими колясками, ну и такие «фимы» с чемоданами, как наш счастливый адвокат.

— Проходим, берем бирки и проходим!

Приемщик в клетчатой кепке вдруг одернул Фиму: «Вус махт аид он кабалат шабат?»

И видит Фима: приемщик дядя Хаим.

— Еще не вечер, дядя. Все нормально.

Дядя Хаим надел Фиме на руку желтую бирку и укатил его чемодан — так в крематории гробы катают.

И ступили Фима и супруги из Германии в ослепительный зал знаменитостей. Хочется похлопать по плечу Черчилля, но не достать! А Гитлеру бесстрашно плюнуть в рожу, но не оштрафовали бы за порчу экспоната. Подмигнуть Путину, сфотографироваться с королевской семьей, обнять за талию Джулию Робертс, присесть с «Битлз» на пригорке, но, увы, без гитары. У Мэрилин Монро — развевающееся белое платье, голливудская улыбка блондинки… И — пропал уролог.

А Саша явно супруга перепутала с Фимой. При каждой новой встрече с идолом она бросалась в объятия Фимы. Терпкий запах жасмина возбуждал его. Уж не поиметь ли ее за спиной одноглазого Шварценеггера?

И незаметно они ступили на скользкую дорожку эскалатора, бегущего вниз, в «Спирител оф Лондон». Саша навалилась грудью на Фиму, а она была в одной майке. И тут он обнаружил, что желтая бирка дяди Хаима к чертям исчезла. Женская грудь и ее голый живот мешали Фиме сосредоточиться на бирке.

— Мне страшно. Вот… Она положила его руку себе на живот.

И не увернуться, и не вернуться назад. Впереди подземные казематы. Лондонские древние страшилки, лязг цепей, охи-вздохи.

Из-за угла вдруг призрак замахнулся на Фиму, а Фима уклонился и нанес хук справа призраку по печени, как учили в армии советской.

-А-а, черт! — завопил не понарошку призрак. — Да когда же они перестанут драться?

Ответный удар Фиме в глаз.

…Уролог переминался у туалета в ожидании Саши и Фимы.

Наверное, она поставила Фиме фонарь под глазом, когда он приставал к жене. Не приставай!

Как только они вышли из музея, так сразу — за вещами.

Но не тут-то было. Очередь до конца субботы. А Дворкин ждать не может! Но кому до бывшего медиамагната и президента московской синагоги дело?

Такие дела.

— Человек потерял бирку!

— Пропустите, сэр. Грудной ребенок хочет в детскую коляску.

— Где я забыл моего бэби?

— Человек потерял бирку!

— Это плохо, — сказал Хаим. — Вы помните свой чемодан? Забудьте. Я закрываюсь. Темнеет рано. Шабэс.

— У меня поезд в Эдинбург. Президент синагоги умер.

— Я вас вспомнил. Ну, хорошо, возьму вас с собой в синагогу, и скажем поминальный каддиш по твоему другу.

— У меня поезд. В Лондоне пробки.

— Поедем на велосипедах, мой мальчик! Встретим субботу, прочтем каддиш…

-Эй, слушайте! Кто оставил ребенка на руках Джулии Робертс?

— Я!

— Вы говорили, что под юбкой Мэрилин Монро.

— Монро, Робертс…

— Да вы бабник, сэр. Ваш мальчик ее всю описал.

— Я бирку потерял, но чемодан я свой запомнил, — бормотал Фима.

— Когда все разберут, возьмете что осталось, — сказал дядя Хаим.- И мы поедем на велосипедах в синагогу. Споем «Леха доди…». А что у вас под глазом?

— Врезал вашему бандиту. Он выскочил из-за угла «спирит оф Лондон».

— Так это ты послал Пиню в нокаут? Поздравляю. Нам вместе ехать в синагогу. Заплатишь за страховку тысячу фунтов.

—  Да что же это одно несчастье за другим! Дворкин сволочь!

И Фима грохнулся в обморок. И сразу ему стало хорошо.

…Во голове велоколонны дядя Хаим с накладной бородой и пейсами, Фима с чемоданом, Пиня… А дальше на великах Чарли Чаплин, Джулия Робертс, Бред Пит, Мэрилин Монро — короче, все герои «Мадам Тюссо» сбежали с горки к синагоге сквозь пятничный трафик… Мокрый ветер… А когда сверкнули красные лучи заката, чемодан Фимы вдруг раскрылся и вылетевшая белая рубашка облепила лицо Пини, и он страшно матерился… А Фима и дядя Хаим, и Чарли Чаплин бегали между автомобилями и собирали вещи из чемодана… И все-таки они успели к зажиганию Дворкиным субботних свечей… Он во всем белом…

Дядя Хаим, наконец, отыскал шприц, закатал рукав рубашки Фиме и тут все увидели злосчастную желтую бирку — за локоть закатилась.

Иосиф

В конце декабря мороз и снег обновили Белокаменную. И вот в этой предновогодней суете в Гипрорыбпроме директор Гринько по науськиванию министра Ишкова захватил на утренней планерке главспецов в заложники.

— Города — миллионники жрать хотят, а Ишков рыбу дать не может — нет холодильников. К Новому году сдать Свердловск. Яйца поотрываю!

Ну, восьмидесятилетний алкаш Бондаренко забыл, зачем они ему, а все же жалко. Он вернулся в отдел и тихо и незаметно заглядывал за спины проектировщиков.

На чертеже железо бетонных конструкций молодой курчавый очкарик Иосиф писал:

«Я сразу смазал карту блудня,

Плеснувши из клавиатуры будней…"

Ничего себе! Это в рабочее время, на казенной бумаге. Почерк ни к черту, в расчетах ошибки. Все за ним нужно переделывать. Города — миллионники жрать хотят, а этот рифмоплет…

— Ну-ка, зайди ко мне.

И уже в конуре своей, держа на отлете папиросу с мундштуком, Бондаренко театрально обернулся к партсекретарю Кузе.

—  Вот, полюбуйся.

— Алексей Михалыч, — заикнулся было Иосиф.

— А на кой черт мне такой инженер?!

— Он нам водку носит, — подсказал Кузя.

— Ну, разве что, — вдруг вспомнил Бондаренко.

— Да, пошли его подальше.

Кузя потер потертый красный нос.

— Гринько, Ишкова или этого?- удивился Бондаренко.

Тут уж Кузя удивился.

— Ну, дальше Курил куда? Послал я его увеличить остров Тюлений, так он баржу утопил.

— Зато остров увеличил, — сказал Иосиф.

— Рот закрой. В Свердловск полетишь. Через три дня, кровь из носа, сдать Госкомиссии

холодильник.

Бондаренко пустил кольца дыма в лицо очкарику.

— Ишков прилетит.

— Сам первый секретарь обкома Борис Ельцин будет, — зажмурился Кузя.

— Понял?!

Глаза Бондаренко налились кровью

В командировочном удостоверении написал: «Без сдачи не возвращайся».

День отлета, день прилета — один день. Заказчик Абрам Погребинский на кладбище свозил, с женой познакомил, угощал в ресторане «Океан» котлетой по- матроски (севрюга в кляре), пьянка-парилка на Уралмашзаводе (только без мата, Ельцин не любит); упростил заодно армирование атомного бомбоубежища (все равно войны не будет).

И отвезли Иосифа пьяного на окраину Свердловска в зону (колючая проволока, овчарки) и сдали охранникам и зэкам. А посреди зоны, как египетская пирамида, возвышался Холодильник. Но Иосиф пьяный его не заметил.

— Здесь и будешь жить, — сказал Погребинский, брат его в каком-то смысле.

— Я тебе буду привозить еду.

Дали телогрейку и валенки — чистый зэк. Утопал в снег в тридцатиградусный мороз.

Иосиф то в аммиачный цех (холод вырабатывался и шел по трубам), то в холодильник

(герметичные ворота не пропускал холод, а батареи — теплые, как в бане).

— Где-то трубы забиты, вот и не дают батарее холод, — стонал Погребинский.

— Надо простучать трубы, — сказал Иосиф.

— Ну, стучи, очкарик, — усмехнулся зэк. — Трубы под снегом.

— Через три дня комиссия, — хрустел пальцами, тер затылок Абрам Погребинский, в каком-то смысле брат Иосифа.

Трубы под снегом, а нары наверху. Лег ночью на нары Иосиф и приснился ему сон: входят в простынях Ишков, Ельцин, Погребинский брат, Валька-потаскуха (куда же без нее), Иосиф, в предбанник пирамиды египетской с хекконторой внутри; а на полу мумия в белых лохмотьях… Как в снегу…

— Ну, Иосиф, разливай портвейн.

А холодец у Вальки растаял.

—  Как закусывать? — возмутился Ельцин. — Хде, понимаешь, наш Холодильник?! У меня в Свердловске вон сколько мороза, на всю Европу хватит, а для моего холодца — нет.

И вдруг в барак врываются холод и лай собачий.

— По-о-дъем!

Телогрейка, валенки — и бегом к холодильнику.

— Открывайте настежь ворота, — просветленно сказал Иосиф. — Три дня заморозят холодильник к чертовой матери вместе с валькиным холодцом.

За эти три дня мороз свое дело сделал. Что снаружи, что внутри — минус тридцать. Госкомиссия приняла холодильник на ура. Холодец понравился Ельцину.

Весной вольнонаемные Погребинского нашли все пробки зэковские и пошел аммиак в батареи холодильных камер, обрастая белоснежными шубами.

С тех пор холодильники всегда готовил Иосиф, и только под Новый год.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Сергей Ищенко

Военный обозреватель

Михаил Александров

Военно-политический эксперт

Леонид Ивашов

Генерал-полковник, Президент Академии геополитических проблем

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Опрос
Назовите самые запомнившиеся события 2018 года
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня