Общество

Выйди, друг мой, навстречу субботе

О молитвах, труде и быте российской алии

  
1225
Вице-президент Конгресса еврейских религиозных общин и организаций России (КЕРООР) по связям с государственными, общественными организациями Зиновий Коган
Вице-президент Конгресса еврейских религиозных общин и организаций России (КЕРООР) по связям с государственными, общественными организациями Зиновий Коган (Фото: Зураб Джавахадзе/ТАСС)

Сукка омская

— Рувка, к тебе на праздник Суккот заявятся Абрамович с Полежаевым.

— Сразу два губернатора в одну синагогу? Так не бывает.

— Собери людей на базаре. Ты теперь, как невеста на выданье. А вдруг Абрамович зайдет в синагогу, а там — нет людей? Зачем тогда тебе, Рувка, давать деньги?

Собрать евреев в базарный день — это не грибы собирать в лесу. Разве что, объявить семинар по традициям: как построить шалаш-сукку, сделать кошер из дохлых кур, или там, не приведи Господи, хоронить покойника.

Может, Абрамович и даст.

Листопад каруселил над бревенчатой двухэтажкой, что торчала посреди трамвайного звона, как палец невесты в обручальном кольце. Когда строили синагогу, трамваев еще не было, а когда зэки прокладывали рельсы, синагогу приняли за церковь.

Бабье лето кругом, а тут десять базарных евреев, ну это как десять сибирских котов, голодных и энергичных, бездельников.

— Я из вас сделаю примерных прихожан, возродим синагогу и заживете, как кот в масле, еврей без традиций — борщ без ложки. Три дня для переподготовки. Все расходы берет на себя синагога.

Подслеповатый хромой служка вынес бутыль самогонки и все сделали «лехаим».

Одни строили сукку-шалаш, другие стол сколачивали, ребеце борщ варила и котлеты жарила.

Рувка сбегал в магазин и принес новенькие алюминиевые миски-ложки. А вдруг Абрамович заявится?

— Посуду надо откашеровать, — сказал Яков Шкаф по прозвищу Труба; он пел молитвы горлом, как из-под земли, и наводил ужас на старых грешников, и тогда душа их безмолвно рыдала: Труба зовет!

Чего у Яков не отнять, так это упертость.

— Откашеровать, значит, окунуть в микву.

— Лучше еврей без бороды, чем борода без еврея. У нас миквы не случилось, — развел руками Рувка.

— А эти мисочки и ложечки я только что принес из магазина.

— Ну, Иртыш никуда не делся, надеюсь, — отрезал Яков.

Закат уже в кровавые лучи одел Иртыш, словно древний Нил во время казней египетских.

Яков брюки закатал и босой вошел в холодный Иртыш, аки посуху. И давай окунать-кашеровать миски-ложечки. И когда запел он «Кто сравнится с Тобой, Господи», а голос у него чистый, как гром среди ясного неба — так вот, когда он запел, незаметно выпал паспорт из нагрудного кармана рубахи, и поплыл родимый паспорт в темноте по течению. И долго еще разносился над Иртышем могучий и счастливый голос Якова «Ми камоха ба элим Адонай».

Принес раб божий посуду в синагогу, а она в лучах фонаря расцвела нефтяной радугой, запахла Иртышем того места.

Голодные ковбои офонарели.

— Жалко мисочки, — Рувка обнюхивал их, будто сдохшее домашнее животное.

Яков за сердце схватился, где нагрудный карман, но без паспорта.

И побежали все на поклон к Иртышу с фонариками и без.

Абрамович не явился в этот день.

С утра в ожидании гостей было объявлено родео на курах: поймать и зарезать, но кошерно, то есть безболезненно.

Рувка открыл клетку. Молчок.

— Цыпа-цыпа! Гули-гули!

Курицы стеснялись ковбоев.

Он насыпал под себя пшено.

— Цыпа-цыпа!

А когда самая шустрая вышла и стала клевать, толстяк резко присел над ней. И хвать ее. Да не тут-то было. Одно перо из задницы в руках. А штаны треснули, да так громко! Ковбои захохотали. Тогда Рувка открыла настежь клеть и выпустил весь гарем.

— Петуха не трогать! — закричал он.

И началось смертельное родео. Танец корысти и трусости.

— Петуха не трогать!

Рувка взывала к мужской солидарности.

Перья и опавшие листья летали, а омские курицы в руки — нет. Омские суки.

В этот день паспорт и Абрамович не нашлись.

Последний день, как и положено, «Хевра Кадиша» — братство покойника. Но кто за покойника посреди здоровья? То-то и оно.

Выпили самогонки. Жребий пал на Муню-бабника.

— Не надо думать глупость, — сказал Муня, снимая майку и трусы.

Он лег на стол, изображая покойника, его окатили холодной водой — омыли… Тот еще танец мертвецов.

— Не холодно?- участливо спросил Рувка.

Молчание — еврейское золото.

Служка сбегал за самогонкой. Обложили Муню бутылками. Покойнику из уважения налили первому. Когда все было выпито, Яков обрезал Муню.

— Вот каким красивым покойник стал, — сказал Рувка.

Забинтовали член Муни, еще выпили и пошли, и легли все в Сукку. И посреди спящих базарных семинаристов торчал светлым маятником обрезанный член, как символ непобедимого будущего.

В полдень служка окликнул Рувку.

— Абрамович приехал с нашим губернатором!

В шалаше только храп раздавался.

— Не надо будить моих хасидов, — сказал Абрамович.

Между теснин

О чем плачут таты «между теснин»? Бейн-амецарим — это три особенные недели между 17-м Таммуза и 9-м Ава (июль-август). Все несчастья в одном флаконе. В эти дни таты не устраивают плясок и хороводов, не слушают музыку даже по радио. В эти дни таты тише воды, ниже травы. В эти дни торжествуют злые ангелы. Поэтому учитель не должен бить ученика.

Короче говоря, когда всем плохо, ученикам хорошо.

В Мемориальной синагоге на субботний шахарит молились по очереди два миньяна татов и современников. У татов свои молитвенники, к ним женщины не ходят, а у современников плюрализм на всю голову.

Начальник татского миньяна Пейсах из Дербента (он же из Берлина, он же из отеля «Украина») был старый холостяк и к женщинам особенно суров.

Итак, девять утра субботы. Пять татов ¬- не миньян. С тех пор, как богач Исмаил «махнул на них рукой», татов «на мерсах и вольво», как корова языком слизала. Придется обойтись без главных молитв и чтения Торы, а без них и служба не служба.

Пейсах нервно снял шляпу и очки в золотой оправе, и положил на биму, где мог бы лежать, между прочим, свиток Торы будь миньян. Где таты? Татов нет. Семь бед — один ответ: татов нет.

— Сегодня евреи читают главу «Пинхас» из Торы, — сказал Пейсах.

— Он убил еврея Зимри и красивую язычницу за прелюбодеяния, и за это награжден правом на вечное коэнство.

И вот, только произнес эти слова Пейсах, как распахнулись двери синагоги и ввалилась толпа туристов. Или это таты с гор спустились? Пейсах поманил пальцем шамеша по имени Пурим.

— Узнай незаметно, кто они.

— Они американские евреи, — незаметно прошептал Пурим.

Голос Пейсаха окреп и он продолжил свою драшу, но уже по-раввински растягивая слова, жестикулируя и раскачиваясь телом. Азохен вэй.

— В эти дни евреи плачут между теснин, изо дня в день скорбим об Иерусалимском Храме, читаем молитву Тикун хацот. Но не плачьте о потерянных вещах и не произносите благословение Шегехияну на обновку. Даже новые плоды в это время не едят. Не плачьте об утерянной вещи. Будьте смиренны.

Постепенно голос Пейсаха окреп, из пустой ореховой скорлупы превратился в железную булаву, и давай ее мордовать размякшие головы прихожан.

— Пинхас был против смешанных браков, лесбиянок и гомосятины. Одним ударом копья покончил он с этим в народе Израиля. Сегодня женщины расставили повсюду сети. Смешанные браки против галахи, это грех. А вот американским реформистам хоть кол на голове теши, им Тора — не Тора, им Талмуд — не Талмуд. А мацу грызут, потому что хрустит!

Американцы встали и демонстративно вышли вон. Куда же вы, мешки с деньгами? Таты выбежали следом. Пейсах — за ними.

— Ну, где американцы?!

— Ушли, Пейсах. Ты их обидел.

— Они ж по-русски не говорят! Им что-о, перевели на английский?!

— У них был переводчик, баба с грудью и микрофоном, а эти все были с наушниками.

— Пурим, почему не предупредил?!

— Баба с грудью…

— Одни бабы у тебя на уме.

— Что-о, нельзя? — вдруг вызывающе бросил Пурим.

Это было похоже на бунт.

— А зачем на них смотреть во время службы Всевышнему? Зачем на баб смотреть?!

У Пейсаха на губах пена взошла, как из бутылки шампанского, ему только начни про баб — не остановишь. Весь пеной изойдет. В конце концов, изошел. Всей грудью вздохнул, поправил талит на плечах и вернулся в синагогу. Поднялся на биму. В зале никого и на биме пусто. Пошарил вокруг, туда-сюда пробежался. Нет очков в золотой оправе, и черной фетровой шляпы.

И завопил Пейсах из Дербента (Берлина и отеля «Украина»), как все Иерихонские трубы сразу. Как стены синагоги не развалились?!

— Будьте все прокляты! Очки — триста евро! И шляпа моя где? Где узбек?

Узбек — это долговязый охранник.

— Осел! Как ты смотрел за этими американскими шпионами?! Покажи видео на мониторе!

Вот где, рабойсим, Пейсах из Берлина проявился. Но что это за очки за триста евро? А шляпа? Черная ковбойка. Но таты называли ее шляпой. С горы виднее.

— Это американские реформисты, — подсказал служка Пурим. — Ты видел, как они дружно обиделись и встали?

— А ты, узбек, видел того реформиста, который надел мои очки и шляпу?!

— Да, я видел.

— Ты видел и не схватил его?! С моими очками и шляпой?!

У Пейсаха желтая пена на губах окрасилась в голубое.

— А что моя могла сделать большой Америке?

— У тебя есть пистолет? А дубинка? А что у тебя есть, сволочь! Звони в полицию!

Тем временем, в синагогу гурьбой завалились «современники» — парни, девушки (вторая смена служить Б-гу во главе со своим рав Левой). В другое время Пейсах на них даже не взглянул бы. Но не сейчас.

— Ты у нас старший, ребе. Вызови полицию. У нас большое несчастье.

Вскоре явился молодой человек в безрукавке, но с пистолетом на поясе.

— Он старший, — Пейсах с готовностью указал на очкастого Леву.

— Пройдемте в дежурную, — велел Леве человек с пистолетом.

Они прошли в комнату охраны .

— Смотрите, у нас на Поклонной Горе сегодня много важных мероприятий, у вас свое, у других свое. Везде пьяные, везде драки. Кто чужую шляпу надел, кто чужую жену увел. Чего только по пьяному делу не бывает. Шляпа, очки. Я понимаю. Ну, я вам сейчас принесу бланк заявления. Если вы его напишите, я передам прокурору. А он вас потом порвет.

— Меня за что?

— А вы старший и за все отвечаете. Три года колонии я вам гарантирую.

— Чушь какая-то…

— Может у нас недобор… Напишите заявление, прокурор откроет дело и закроет его вами же. Так вы будете писать заявление о краже?

— У нас сегодня суббота. Я ничего писать не буду.

— Это правильно, — согласился человек с пистолетом.

Лева прошел в молитвенный зал к своим прихожанам и запел молитву великого антисемита «Как прекрасны шатры твои, Яаков!»

Какое-то время служба проходила под аккомпанемент воплей Пейсаха, потом приехал ОМОН в бронежилетах и касках, как будто пропала не шляпа, а бомба. Началась проверка документов. Таты тотчас присоединились к службе «современников», старались не смотреть на женщин.

— Нашли шляпу и очки, — сказал после службы охранник Леве.

— Нашли их у меня в шкафу. Заступитесь за меня.

Между теснин — время, когда жалко.

Жора

Чайки раскричались над Днепром. Рыбаки спускали лодки. Некогда Богом забытое село Камянское превратилось в скрипящий трамвайными рельсами и воняющий дымом Днепродзержинск, где вместо деревьев — заводские трубы; землю закатали в асфальт, а гудки заглушали плач детей.

Здесь народ умирал охотнее, чем на других берегах.

И духовой оркестр похоронных процессий звучал громче радио — бумажной черной тарелки на шляпке гвоздя.

Человек рожден не только для пятилеток, но и умирать.

Вдруг разрывается пространство ударами барабана, звоном литавр, плачем трубы.

Процессия шла через город, по трамвайным линиям, к кладбищу, которое приютил Цементный завод у себя под боком на холме.

Сначала откуда-то издалека, а потом громче-громче. Это как приближающая летняя гроза, пока тебя не окатит ливень.

Смерть и любовь — вот, что волнует человека. Люди бросали дела — парикмахер

выходил с намыленной щеткой, портной с вдетой в иголку ниткой, булочник, мясник — короче, все спешили на улицу, когда покойник важнее правительственного наказа победить капитализм.

Узнать его имя, стать участником похорон, — ух, как здорово!

Власть была бессильна против смерти.

И вдруг однажды перед оркестром явился худой, босоногий парубок с копной рыжих волос, словно он нес костер на голове.

В любую погоду босой, в косоворотке и закатанных по щиколотку брюках, с отчаянно резкими движениями длиннющих костлявых рук он «дирижировал» .

Скучные заводские музыканты, медленный грузовик с откинутыми бортами и гробом нараспашку, неуверенная толпа провожатых… В солнечный полдень или в снежный ливень неизменно впереди, как ангел смерти, отчаянно жестикулировал бывший детдомовец, бездомный Жора.

И горожане, на тротуаре с начала тупо глядели на тягостную неизбежность, а потом вдруг взрывались не то рыданием, не то хохотом. Все было свято в проклятом городе и перемешано — плач и хохот.

Весной 53-го, после похорон директора гастронома № 1, в Днепре нашли утопленным Жору, босоногого, в белой косоворотке и закатанных брюках. С гастрономом шутки смертельны…

Без музыки провожал Жору Днепродзержинск.

Леха доди…

(Выйди, друг мой, навстречу субботе)

На озере Лохнес разбушевался ураган Гонсало и затонула яхта с пьяным медиамагнатом Дворкиным, российским клиентом хромого регбиста и по совместительству адвокатом Фимы.

Фима предпочитал «живые деньги» дорогим похоронам клиентов. На похороны в Эдинбург ехать через Лондон. Фиме повезло.

Дворкин говорил: «Ах, не кошмарьте, Фима, бизнес».

Да, Дворкин сволочь был, но он кипу носил. Между прочим, Фима имел его Зинку. А кто ее не имел? Став президентом московской синагоги, Дворкин поверил: «Евреи кончились». И вот он утонул, русский еврей с украинскими корнями.

В ожидании поезда в Эдинбург, на вокзале Виктория, Фима купил у веселого черного зазывалы билет на туристическую программу по столице. Это был одинокий заплыв на марафонскую дистанцию на «ките», но не в брюхе, как несчастный Йона, а в двухэтажном красном автобусе.

Его соседи по туру; молодая супружеская пара из Германии — недавно эмигрировали. Обоих звали Саша. Он врач-уролог, она аптекарь при больнице.

— Нам надоело скитаться по углам Москвы, откладывая рождение детей, — сказал уролог.

— В Германии нам дали квартиру, — сказала Саша.

— Германия богатая страна, — кивнул супруг ее. — А в России я чужим мальчикам делал брит-милу. В России мы были не размножаемы. А там есть надежда, понимаешь?

— Душ Шарко!

Фима поднял над головой палку.

Заморосил дождь: все, что осталось от урагана Гонсало.

На «спине кита» через Лондон — им сверху видно все.

— Букингемский дворец!

— Национальная галерея!

Но они сошли на барахолке «Харродс», где продавались мировые бренды.

Саша купила красную сумку — цвет английских дверей и юбку цвета сумки, как будто бы быков дразнила. Потом мужчины потеряли Сашу надолго. Она вернулась, как рождественская елка.

Они зашли в паб. К зимовью дичь обросла жиром, на дичь идет охота. Английское пиво, лам в сладком соусе. Двадцать фунтов.

«Большой кит» снова проглотил «заморивших червячка» туристов. И снова людское море Лондона. Проплывали мимо хвойных парков, площадей, памятников…

У музея «Мадам Тюссо» мадам Саша-елка выпихнула мужа, а потом и Фиму с чемоданом из автобуса. Быть им в музее. Очередь за сдачей багажа по-русски в полквартала. Лес теток-елок с барахолки, как на параде мужики с детскими колясками, ну и такие «фимы» с чемоданами, как наш счастливый адвокат.

— Проходим, берем бирки и проходим!

Приемщик в клетчатой кепке вдруг одернул Фиму: «Вус махт аид он кабалат шабат?»

И видит Фима: приемщик дядя Хаим.

— Еще не вечер, дядя. Все нормально.

Дядя Хаим надел Фиме на руку желтую бирку и укатил его чемодан — так в крематории гробы катают.

И ступили Фима и супруги из Германии в ослепительный зал знаменитостей. Хочется похлопать по плечу Черчилля, но не достать! А Гитлеру бесстрашно плюнуть в рожу, но не оштрафовали бы за порчу экспоната. Подмигнуть Путину, сфотографироваться с королевской семьей, обнять за талию Джулию Робертс, присесть с «Битлз» на пригорке, но, увы, без гитары. У Мэрилин Монро — развевающееся белое платье, голливудская улыбка блондинки… И — пропал уролог.

А Саша явно супруга перепутала с Фимой. При каждой новой встрече с идолом она бросалась в объятия Фимы. Терпкий запах жасмина возбуждал его. Уж не поиметь ли ее за спиной одноглазого Шварценеггера?

И незаметно они ступили на скользкую дорожку эскалатора, бегущего вниз, в «Спирител оф Лондон». Саша навалилась грудью на Фиму, а она была в одной майке. И тут он обнаружил, что желтая бирка дяди Хаима к чертям исчезла. Женская грудь и ее голый живот мешали Фиме сосредоточиться на бирке.

— Мне страшно. Вот… Она положила его руку себе на живот.

И не увернуться, и не вернуться назад. Впереди подземные казематы. Лондонские древние страшилки, лязг цепей, охи-вздохи.

Из-за угла вдруг призрак замахнулся на Фиму, а Фима уклонился и нанес хук справа призраку по печени, как учили в армии советской.

-А-а, черт! — завопил не понарошку призрак. — Да когда же они перестанут драться?

Ответный удар Фиме в глаз.

…Уролог переминался у туалета в ожидании Саши и Фимы.

Наверное, она поставила Фиме фонарь под глазом, когда он приставал к жене. Не приставай!

Как только они вышли из музея, так сразу — за вещами.

Но не тут-то было. Очередь до конца субботы. А Дворкин ждать не может! Но кому до бывшего медиамагната и президента московской синагоги дело?

Такие дела.

— Человек потерял бирку!

— Пропустите, сэр. Грудной ребенок хочет в детскую коляску.

— Где я забыл моего бэби?

— Человек потерял бирку!

— Это плохо, — сказал Хаим. — Вы помните свой чемодан? Забудьте. Я закрываюсь. Темнеет рано. Шабэс.

— У меня поезд в Эдинбург. Президент синагоги умер.

— Я вас вспомнил. Ну, хорошо, возьму вас с собой в синагогу, и скажем поминальный каддиш по твоему другу.

— У меня поезд. В Лондоне пробки.

— Поедем на велосипедах, мой мальчик! Встретим субботу, прочтем каддиш…

-Эй, слушайте! Кто оставил ребенка на руках Джулии Робертс?

— Я!

— Вы говорили, что под юбкой Мэрилин Монро.

— Монро, Робертс…

— Да вы бабник, сэр. Ваш мальчик ее всю описал.

— Я бирку потерял, но чемодан я свой запомнил, — бормотал Фима.

— Когда все разберут, возьмете что осталось, — сказал дядя Хаим.- И мы поедем на велосипедах в синагогу. Споем «Леха доди…». А что у вас под глазом?

— Врезал вашему бандиту. Он выскочил из-за угла «спирит оф Лондон».

— Так это ты послал Пиню в нокаут? Поздравляю. Нам вместе ехать в синагогу. Заплатишь за страховку тысячу фунтов.

—  Да что же это одно несчастье за другим! Дворкин сволочь!

И Фима грохнулся в обморок. И сразу ему стало хорошо.

…Во голове велоколонны дядя Хаим с накладной бородой и пейсами, Фима с чемоданом, Пиня… А дальше на великах Чарли Чаплин, Джулия Робертс, Бред Пит, Мэрилин Монро — короче, все герои «Мадам Тюссо» сбежали с горки к синагоге сквозь пятничный трафик… Мокрый ветер… А когда сверкнули красные лучи заката, чемодан Фимы вдруг раскрылся и вылетевшая белая рубашка облепила лицо Пини, и он страшно матерился… А Фима и дядя Хаим, и Чарли Чаплин бегали между автомобилями и собирали вещи из чемодана… И все-таки они успели к зажиганию Дворкиным субботних свечей… Он во всем белом…

Дядя Хаим, наконец, отыскал шприц, закатал рукав рубашки Фиме и тут все увидели злосчастную желтую бирку — за локоть закатилась.

Иосиф

В конце декабря мороз и снег обновили Белокаменную. И вот в этой предновогодней суете в Гипрорыбпроме директор Гринько по науськиванию министра Ишкова захватил на утренней планерке главспецов в заложники.

— Города — миллионники жрать хотят, а Ишков рыбу дать не может — нет холодильников. К Новому году сдать Свердловск. Яйца поотрываю!

Ну, восьмидесятилетний алкаш Бондаренко забыл, зачем они ему, а все же жалко. Он вернулся в отдел и тихо и незаметно заглядывал за спины проектировщиков.

На чертеже железо бетонных конструкций молодой курчавый очкарик Иосиф писал:

«Я сразу смазал карту блудня,

Плеснувши из клавиатуры будней…"

Ничего себе! Это в рабочее время, на казенной бумаге. Почерк ни к черту, в расчетах ошибки. Все за ним нужно переделывать. Города — миллионники жрать хотят, а этот рифмоплет…

— Ну-ка, зайди ко мне.

И уже в конуре своей, держа на отлете папиросу с мундштуком, Бондаренко театрально обернулся к партсекретарю Кузе.

—  Вот, полюбуйся.

— Алексей Михалыч, — заикнулся было Иосиф.

— А на кой черт мне такой инженер?!

— Он нам водку носит, — подсказал Кузя.

— Ну, разве что, — вдруг вспомнил Бондаренко.

— Да, пошли его подальше.

Кузя потер потертый красный нос.

— Гринько, Ишкова или этого?- удивился Бондаренко.

Тут уж Кузя удивился.

— Ну, дальше Курил куда? Послал я его увеличить остров Тюлений, так он баржу утопил.

— Зато остров увеличил, — сказал Иосиф.

— Рот закрой. В Свердловск полетишь. Через три дня, кровь из носа, сдать Госкомиссии

холодильник.

Бондаренко пустил кольца дыма в лицо очкарику.

— Ишков прилетит.

— Сам первый секретарь обкома Борис Ельцин будет, — зажмурился Кузя.

— Понял?!

Глаза Бондаренко налились кровью

В командировочном удостоверении написал: «Без сдачи не возвращайся».

День отлета, день прилета — один день. Заказчик Абрам Погребинский на кладбище свозил, с женой познакомил, угощал в ресторане «Океан» котлетой по- матроски (севрюга в кляре), пьянка-парилка на Уралмашзаводе (только без мата, Ельцин не любит); упростил заодно армирование атомного бомбоубежища (все равно войны не будет).

И отвезли Иосифа пьяного на окраину Свердловска в зону (колючая проволока, овчарки) и сдали охранникам и зэкам. А посреди зоны, как египетская пирамида, возвышался Холодильник. Но Иосиф пьяный его не заметил.

— Здесь и будешь жить, — сказал Погребинский, брат его в каком-то смысле.

— Я тебе буду привозить еду.

Дали телогрейку и валенки — чистый зэк. Утопал в снег в тридцатиградусный мороз.

Иосиф то в аммиачный цех (холод вырабатывался и шел по трубам), то в холодильник

(герметичные ворота не пропускал холод, а батареи — теплые, как в бане).

— Где-то трубы забиты, вот и не дают батарее холод, — стонал Погребинский.

— Надо простучать трубы, — сказал Иосиф.

— Ну, стучи, очкарик, — усмехнулся зэк. — Трубы под снегом.

— Через три дня комиссия, — хрустел пальцами, тер затылок Абрам Погребинский, в каком-то смысле брат Иосифа.

Трубы под снегом, а нары наверху. Лег ночью на нары Иосиф и приснился ему сон: входят в простынях Ишков, Ельцин, Погребинский брат, Валька-потаскуха (куда же без нее), Иосиф, в предбанник пирамиды египетской с хекконторой внутри; а на полу мумия в белых лохмотьях… Как в снегу…

— Ну, Иосиф, разливай портвейн.

А холодец у Вальки растаял.

—  Как закусывать? — возмутился Ельцин. — Хде, понимаешь, наш Холодильник?! У меня в Свердловске вон сколько мороза, на всю Европу хватит, а для моего холодца — нет.

И вдруг в барак врываются холод и лай собачий.

— По-о-дъем!

Телогрейка, валенки — и бегом к холодильнику.

— Открывайте настежь ворота, — просветленно сказал Иосиф. — Три дня заморозят холодильник к чертовой матери вместе с валькиным холодцом.

За эти три дня мороз свое дело сделал. Что снаружи, что внутри — минус тридцать. Госкомиссия приняла холодильник на ура. Холодец понравился Ельцину.

Весной вольнонаемные Погребинского нашли все пробки зэковские и пошел аммиак в батареи холодильных камер, обрастая белоснежными шубами.

С тех пор холодильники всегда готовил Иосиф, и только под Новый год.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Андрей Ищенко

Депутат Законодательного Собрания Приморского края

Михаил Ремизов

Президент Института национальной стратегии

Андрей Гудков

Экономист, профессор Академии труда и социальных отношений

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня