Общество

Пушкин должен быть убит

Самая позорная русская привычка — привычка уничтожать поэтов

  
100

10 февраля после дуэли с Дантесом умер Пушкин. Они стрелялись на двадцати шагах. Это значит: десять шагов между двумя брошенными на снег шинелями, и еще на пять шагов каждый отходит от шинели. Сближаясь, Пушкин прошел эти пять шагов, а Дантес прошел четыре. После выстрела Дантеса Пушкин упал головой в снег; то, что секунданты сделали движение к нему, неудивительно, а удивительно то, что и Дантес не смог побороть в себе этого инстинктивного человеческого движения идти на помощь.

Все подробности дуэли описаны столько раз, что рассказывать о них уже неудобно. Но, даже сжав рассказ в абзац, все равно не можешь отрешиться от сумрачного февральского дня, пронизанного морозцем, от огромных сугробов за Комендантской дачей, на одном из которых сидит спокойный и равнодушный Пушкин, ожидая, пока секунданты протопчут дорожку и подадут пистолеты. Каждый февраль, словно лунатик на карниз, я выхожу в этот день 1837 года и брожу там незримой тенью, в сотый и тысячный раз наблюдая тушки шинелей на снегу, смоляные бакенбарды Пушкина и белое треугольное лицо Дантеса.

Пушкин был на удивление спокоен в дни перед дуэлью и во время дуэли. Частично это был вошедший в плоть и кровь кодекс дуэлянта, предписывавший холодное светское спокойствие за пять минут до смерти; частично это были сильный характер и крепкие нервы исключительно здорового человека. Пушкин был спокоен и тогда, когда лежал в своей квартире на коричневом кожаном диване и умирал. Он знал, что умирает. Первым его вопросом к доктору был вопрос о том, смертельна ли рана. Доктор не скрыл, что смертельна. Боли были таковы, что Пушкин кричал два часа ночью, но потом боли ушли, и Пушкин подавлял стоны, чтобы не разбудить заснувшую в соседней комнате жену. Осталась в истории и словесная путаница, когда доктор Даль сказал ему: «Кончено, кончено!», имея в виду трудную для раненого процедуру с натягиванием рукавов рубашки, а Пушкин сказал ему тихо не про рукава, а про совсем другое: «Жизнь кончена».

Все осталось в истории и памяти, как будто память — это старый чердак со множеством древних, ветхих и хрупких вещей. Я никогда их не видел, но знаю о них так давно, что мне кажется, будто я был в этих местах и держал эти вещи в руках. Вот кондитерская Вольфа, где Пушкин перед дуэлью выпил стакан холодной воды; вот корзинка с морошкой, принесенная из лавки купца Герасима Дмитриева из Милютиных лавок; вот маленькая ложечка, которую подносила к пересохшим губам Пушкина Наталья Николаевна, давая ему по ягодке и по две, до тех пор, пока ей хватало сил; а потом она со всхлипами упала лицом на его лицо, и так они лежали некоторое время. И вот старый коричневый диван, на котором он умер и на котором навсегда остались пятна его крови.

Я ненавижу Дантеса. Я страстно, жгуче жалею, что в феврале 1837 года в Петербурге не было друга Пушкина, графа Федора Толстого Американца, который делал такие вещи за пять минут. Этот граф с грузным телом, мощными руками и немигающим взглядом убил бы Дантеса как муху и, переступив через его длинный труп, отправился бы обедать в ресторацию, где с большим аппетитом ел бы форель с картошкой. Но Толстого Американца не было в Петербурге, и он не заслонил своей тяжелой фигурой маленького Пушкина.

Все герои этой истории как будто парализованы смертельным ядом. Этот яд называется: условности воспитания, места, времени, общества. Многие люди — от Жуковского до Данзаса — понимают, что нельзя дать убить Пушкина, но ничего не могут поделать. В вопросах чести вмешательство невозможно. Светские условности и человеческие привычки оказываются сильнее всего остального. И поэтому подполковник Данзас молча смотрит на то, как убивают Пушкина. И Жуковский знает, что убивают Пушкина, и молча следит издали за убийством. И князь Вяземский знает, что убивают Пушкина, но что поделаешь, если убивают Пушкина? Ничего не поделаешь. Пушкин должен быть убит.

Эта сцена кошмарна. Пушкина убивают, а все мы стоим чуть поодаль в кружок и наблюдаем пристальными взглядами очень заинтересованных, но бессильных людей. И я думаю, а что было бы, если бы кто-нибудь в тот день взял и совершил невозможное: вышел из кружка и сорвал дуэль наперекор всем понятиям чести и правилам поведения? Что, если бы решительный офицер Данзас, не опасаясь позора, наплевав на свою репутацию, вмазал бы тяжелой тростью Дантесу прямо в серединку его узенького лба с такой силой, что того непременно увезли бы в Голландию лечиться? И тогда Пушкин жил бы до семидесяти восьми лет и написал бы еще триста семь стихотворений и восемь сказок.

Соверши подполковник Данзас такой неприличный поступок — вся русская история пошла бы по другому пути. Тогда в русской истории стало бы привычным не убивать поэтов, а спасать их. Мартынов тогда нарвался бы на чей-нибудь ледяной угрожающий взгляд и забыл бы про Лермонтова. Надсона врачи излечили бы от туберкулеза. К Есенину в номер «Англетера» вломился бы сосед — командировочный инженер из Череповца — и напоил бы поэта спиртом так, что Есенин забыл бы, что «в этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей». Ленин успел бы телефонировать Дзержинскому, и небритого, щурящегося на свет Гумилева наутро вывели бы из каземата и сказали бы ему: «Иди, свободен!». Лиля Брик тайком вынула бы из пистолета Маяковского пули. А когда НКВД приехало бы арестовывать Мандельштама, весь дом вышел бы на улицу, и здоровые мужики хватали бы чекистов за груди: «Не, мы Осю вам не отдадим, нам нравится, как он поет про Аониды!»

Тогда у нас была бы другая страна, и другая жизнь, и мы все тогда были бы другие.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Дмитрий Потапенко

Предприниматель

Сергей Удальцов

Российский политический деятель

Павел Салин

Политолог

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня