Общество

О бане

Лев Пирогов. Письма ленинградскому другу. Второе

  
100

Вот сидел вспоминал — с гравитацией это связано или со сверхсветовой скоростью? И оказалось, со сверхсветовой скоростью.

В общем, такой эффект. Улетел ты в космос совсем юным отроком. Летишь… Звёзды бьются в иллюминатор, как взбесившиеся снежинки. Справился, всё что нужно исследовал, открыл, прилетел. «Здравия желаю, товарищ Центр Управленья Полётом!»

А весь Центр Управления полётом — ветхие старички. Согбенные, с трясущимися коленками, с волочащимися по полу бородами. Сто лет прошло.

В общем-то, и для тебя, повидавшего виды, тоже прошло их немало — но световых. А для них — земных, своих собственных. И стоите вы друг перед другом такие сразу друг от друга бесконечно далёкие, какими ещё никогда не были…

Я этот эффект проживаю еженедельно.

Только у меня почему-то наоборот всё. (Дотянулся проклятый бозон Хиггса!) Ровно наоборот: вроде уезжаешь на дачу человек-человеком. Полная голова трескотни. Что там Света из Иванова? Что Навалено? Что Бастрыкин? А возвращаешься…

Москва после дачи странная. Маленькая какая-то. И глупая. А ты будто состарился лет на пятьдесят, помудрел: «Ась? Чего?..» Невозможно поверить, что они всё ещё об этом! Да так самозабвенно, упорно. Как ребёнок до семи лет — живут в магическом мире. «Чик-чик… Вж-ж-ж-ж-ж-ж… Ду-ду!» Крутятся воображаемые рули, урчат губные моторы.

И хочется, как Гулливеру в лилипутии, опуститься на четвереньки: «А кто это у нас тут такой Центр Управления Полё-о-отом? Да такой сла-а-вный… такой утю-тю!..»

Долго привыкаешь к городскому себе, как к жёсткому скрипучему шерстяному костюму. А зачем привыкаешь? Зачем это вообще? На триста-четыреста писак (из которых знаю тридцать-сорок, читаю трёх-четырёх) примерно дюжина одинаковых, общих для всех интересов и мыслей. Это же ненормально? Мир от этого делается маленьким, ненастоящим, игрушечным. Неужели у всех этих людей нет других забот? Других — несвоевременных — мыслей? «Покажите мне Москву, москвичи».

…Знаешь, поговорили мы тогда с тобой, и решил я всё-таки на баню копить. Сперва была мысль строить самому по книжке, но по трезвому размышлению идея купить готовую показалась более заманчивой. Дальше фундамента моих сил и способностей совершенно точно не хватит. А это значит, двести тысяч нужно на все понты.

Мягко говоря, многовато. Думаю, раза в два оно всё меньше могло бы стоить. Но так то же баня, её же хочется. Прикинь, приезжаешь ты ко мне ночью: «Выйди на минуту!» — «Чего?» — «Ты когда-нибудь Реми Мартен пил?» — «Чего?» — «Коньяк, двадцать рублей бутылка! Пойдём врежем в бане…»

И мы идём.

И есть такое чувство, что ради этого накоплю. Хрен его знает, года за полтора, наверное. Или два.

Только смотри: двести тысяч стоит баня, а сто тысяч стоит кресло инвалидное для ребёнка из той семьи, про которую я рассказывал. Из деревни Кузьва. Для них сто тысяч — это как для меня миллион. Да, пожалуй, побольше. И вот они у меня будут, эти сто, даже двести я их подержу в руках… и потрачу на баню. Странно это.

…А эффект перехода из одного пространственно-смыслового континуума в другой описан у Толстого в «Анне Карениной»:

«…- Мы здесь не умеем жить, — говорил Петр Облонский. —  Поверишь ли, я провел лето в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли… Пообедаешь, выпьешь слегка - сила, бодрость. Приехал в Россию, — надо было к жене да еще в деревню, - ну, не поверишь, через две недели надел халат, перестал одеваться к обеду. Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается. Поехал в Париж — опять справился.

Степан Аркадьич точно ту же разницу чувствовал, как и Петр Облонский. В Москве он так опускался, что в самом деле, если бы пожить там долго, дошел бы, чего доброго, и до спасения души; в Петербурге же он чувствовал себя опять порядочным человеком".

Вот ведь до чего всё не изменилось. Даже слово «порядочный» по-прежнему в ругательном смысле употребляется.

Так вот, о бане. Недавно открыл в «Алёше Бесконвойном» очевиднейшую, но почему-то раньше не бросавшуюся в глаза вещь: а ведь всем этим удовольствием Алёшиным — «поговорить в тиши на языке души» мы обязаны не ему, а его жене. Она не захотела бы — ничего бы не было. Женщины такие вопросы решают, работать мужу или не работать, матери детей.

А куплено удовольствие ценою жизни Алёшиного брата, который застрелился. И жене Алёшиной тогда сказали: «Смотри… не в роду ли это у них». И она отступилась. Вот как, стало быть, удачно, что застрелился. Праздник нам такой подарил.

Для меня этот рассказ был, ну как сказать… Каждую минуту проживал, всё, что происходило, чувствовал. Как холодно утром (он в одной рубашке выходит). Какие брёвна стен там у них — чёрные, осенние, ещё не просохли с ночи. Как пахнут белые расколотые поленья. Как он воду носит, драит голиком пол. Как разжигает печь… Вот дымком потянуло.

У древних, ну, точнее, у традиционных племён бывают такие ритуалы (длящиеся иногда больше суток), в которых воспроизводится сюжет какого-то мифа, и все в нём участвуют — проживают «здесь и сейчас» этот миф, действие которого происходит в неопределённом «всегда». Вроде как исчезает разница между «сейчас» и вечностью. Поэтому Леви-Стросс (что ли) назвал миф «машиной по уничтожению времени».

На этом же основана литургия — верующие проживают смерть и воскрешенье Христа. И на этом же основан эффект искусства. Произведение существует «всегда» — было раньше и будет потом, а мы его читаем «сейчас» — как будто бы оно сейчас происходит. «Сейчас» — самое надёжное «всегда».

Помнишь, как в конце — Алёша хотел вспомнить дочкино стихотворение, а жена не поняла, о чём он. Она-то была «сейчас», а он ещё и «всегда» немножко… Поэтому сказано, что Алёша баню топил — как священнодействовал.

Вот как бы такой это для меня рассказ был, а сейчас гляжу — не такой. Будто это уже не я — Алёша, будто не со мной происходит. А просто со стороны смотрю. «Ишь, радуются. А брат застрелился!»

Может, просто не нужно творить из литературы кумира, как предупреждали Гоголь, Толстой. А то, что Алёшина «тишина» на горе основана, это нормально, это сплошь рядом так в жизни. Поскреби что-нибудь хорошее — найдёшь плохое, а поскреби плохое — найдёшь хорошее.

Поскреби себя, найдёшь больного ребёнка. Он не видит ничего и не двигается с рождения, долго ли ещё проживёт? Зачем ему? А мне баня для дела, я же после неё размышлять буду…

К литературе надо относиться, как тот грузин к помидорам — «есть люблю, а так нет». У нас же как оно обычно: понравился тебе рассказ, думаешь — во, хороший писатель. А хороший писатель для нас почему-то (в отличие от хорошего лыжника) обязательно хороший человек. Обязательно. И какой только чуши не понапишут в усилии доказать, что хороший! Но как всё это прочтёшь, так обязательно диву дашься, сколько же в нём ничтожества. (Какая-то дама написала книжку «Антиахматова», и её долго возмущённо обсуждали потом; я книжку не читал тоже, но не понимаю, чего там было возмущаться, есть воспоминания Лидии Чуковской?)

Вот, например, Толстой — как хорошо о счастье писал, отчего же сам был несчастлив и других вокруг себя несчастными делал? Или Гоголь — думаю, не так бы смеялись над его «Выбранными местами…», если бы он сам хотя бы женат был. А так, конечно, забавно: стареющий холостяк учит матерей семейств хозяйство вести. Хоть и правильно учит.

Я в конце концов понял — нельзя произведение и автора смешивать. Разные совсем это истории. Если станешь задумываться, что мясо было коровой… у меня, впрочем, никогда это не получалось.

Писатель — как актёр: нельзя смешивать роли и человека. Что, если человек нехороший или дурак, или подлец, или стерва-и-истеричка, так и ролей не было? Были же. Просто актёр — такое существо, что… (Объяснительно разводит руками.) Или искусство — такое вещество, что. Не нужно ему искать подкрепления в персональном опыте. Ни в плохом, ни в хорошем. Ну или, если икать, то как-то острожнее, что ли, умнее.

У Насти есть знакомая дама, пишет в интернете о многодетности, как это нужно и хорошо, о том, как важно иметь дело в жизни (и как плохо, что у интеллигенции его нет — нечего прикладывать к своей воспалённой совести), всё в таком духе. А сама работает в фирме, торгующей швабрами и растит одного ребёнка. Думаю, это нормально. Её убеждённость (а значит, и убедительность, и полезность для читателей) оттого и берётся, что её претензии миру — это на самом деле претензии к себе. Не читателей она, а себя жизни учит и потому не врёт.

Да кабы Толстой счастлив был, разве бы он писал о счастье? Красивый человек не создаст красивого, он уж и так красив.

…А помнишь, как они в баньке коньяк пили когда, — Егор в ковшике паучка нашёл? Это же в точности по Свидригайлову вышло. Как он говорит: «Нам вот всё вечность представляется как что-то огромное, огромное, а вдруг там, представьте себе, будет одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, вот и вся вечность».

Вроде отрицательный персонаж должен говорить что-нибудь нехорошее, вот мы и думаем по инерции, что это плохо. Дескать, душа у него такая — тёмная, с пауками по углам.

А это не плохо.

Это хорошо, что баня, а не приспособленный специально для питья ресторан. В ресторане Егор не успокоился, а в бане — успокоился. Помнишь?

«Петруччо!.. Это Жоржик!»

Приём…

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Михаил Делягин

Директор Института проблем глобализации, экономист

Федор Бирюков

Член Президиума партии «Родина»

Иван Коновалов

Директор Центра стратегической конъюнктуры

Комментарии
Новости партнеров
Фото дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня