Общество

У меня нет 300 000

Алексей Цветков про обаяние митингов

  
23

Мой первый митинг

Помните ли вы свой первый митинг? Или он ещё впереди?

В тот майский день 1990 года я привычно пришел в редакцию «Комсомолки», где Тётя Оля собирала нас, политизированных старшеклассников, раз в неделю. Тётя Оля была немного блаженной, с кспэшными замашками, могла войти к редактору босой и распевая бардовскую песню, но считалась одной из лучших советских педагогических журналисток. В тот день она вручила каждому из нас по высокому огненно-синему васильку. Давным-давно, с такого же вручения цветов подросткам началось «коммунарство» — движение альтернативных педагогов, которое стало для неё смыслом жизни. Но тогда я этого не знал. Сидеть с васильком в руках было невыносимо, и я упрятал его в свой пакет с репринтными книгами, для этого стебель потребовалось сломать в трёх местах, и в пакете растение стало похожим на модернистскую ограду в стиле Гауди, возникло «опасное натяжение пространства», как говорила Тётя Оля о русском авангарде. Авангарду она предпочитала тонкую лирическую графику Нади Рушевой. Я носил военную обувь, читал самиздат, менял школы, не стригся, слушал тяжелую музыку и поддерживал любое «натяжение пространства», чем опаснее — тем лучше. На ту встречу я пришел, чтобы познакомиться с Эдуардом. Он только что вышел из тюрьмы, где сидел за то, что средь бела дня на главной площади своего города бросил две бутылки с самодельным огненным коктейлем в здание горкома партии. Об этом много писали. Через год он был выпущен из колонии для несовершеннолетних под нажимом общественности, получив ещё четыре условно. Роль Тёти Оли в его освобождении была решающей. Он-то и позвал меня на митинг сразу после рукопожатия, знал место и время по каким-то своим каналам. До этого я слышал о митингах только то, что их устраивают на Пушке «дээсовцы» с Новодворской, и их там жестко винтят. По дороге Эдуард постоянно спрашивал: «Ну, признайся, вас всех проверяли? КГБ? Сколько раз?». Я отрицательно мотал головой. После тюрьмы он не мог поверить, что в редакции крупнейшей газеты могут собираться школьники, не прошедшие никакого фильтра. Мои беззаботные ответы ему не нравились, и он недовольно хмурился. Вскоре он напишет в газете «Народно-трудового союза» (да, да, того самого, «белогвардейского»!), что все мы прошли строгий отбор. Но я не обижусь. Любая картина мира требует от реальности некоторых жертв.

У циклопических ворот ЦПКИО по периметру митинга стояли милицейские «упаковки». Вспомнился популярный тогда анекдот: «На митинг — и в машину!». Центр заняли демократы с огромной цветной карикатурой: советская власть в виде трёхголового змея — Партия, Комсомол, Профсоюзы. На фланге стояли анархисты, в черном, с хвостиками волос и пиратским флагом. С другого фланга собрались казаки и «Память», они раздавали всем открытки с Храмом Христа Спасителя и призывом восстановить святыню. Кто-то выступал c трибуны за возвращение паспорта Солженицыну и против советских войск в Ереване, но это никого в толпе не волновало, все общались между собой. Вдруг грянул теплый дождь, милиционеры лениво попрятались в свои машины, микрофонный голос стих, но никто не собирался расходиться. Всем нравилось вместе вымокнуть после майского московского дня. Задержаний явно не предвиделось. Анархисты пели «Цыплёнка», «памятники» кланялись иконе, заворачивая её в целлофан, а демократы спасали своего «советского Змея Горыныча», но он уже расплывался психоделическим гуашевым пятном, неопределенность которого мне нравилась гораздо больше прежнего шаржа. Чувство эйфорической свободы и какого-то гражданского кайфа с тех пор связано у меня с митингами навсегда. Девушки в прилипших сарафанах ловили пальцами капли и танцевали. Рокабил в ковбойской шляпе играл на гитаре и пел по-английски Пресли, над ним благодарно держали зонты и «вареные» куртки. Эдуард о тюрьме отвечал скупо, в сторону анархистов супился, а открытку с Храмом у казаков взял и бережно положил в карман.

Через год он уйдет в послушники, а потом в монахи северного монастыря, сменит имя, но и оттуда его переселят в лесной скит из-за обсуждения с братией антисемитских газет. Храм начнут восстанавливать, монах, редко наведываясь в Москву, будет фотографироваться на фоне стройки. Его мечта сбывалась в камне. Но прежде, на пике российского постмодернизма и натяжения пространства, Марат Гельман соберет в сухой чаше бассейна всех московских знаменитостей, чтобы каждый предложил свой проект для этого места. Художник Бренер залезет на вышку ныряльщика и будет там онанировать, что-то выкрикивая.

Тётя Оля — как бы это сказать поделикатнее? - окончательно переселится из общего мира в свой собственный. Все тогдашние анархисты разочаруются в самоуправлении, а самые перспективные из них со временем даже сделают карьеру в «Единой России». Да и общество «Память» куда-то денется, уступив свою роль баркашовцам.

В Парке Горького теперь место выпаса добрых хипстеров. Новые анархисты охотятся за правыми, правые воюют с мигрантами, в восстановленном Храме феминистки проверяют верующих на терпимость, а Дмитрий Быков пишет роман о том, как его снова взорвут после победы оппозиции. Я привел туда свою четырехлетнюю дочь на Рождество и спросил неподготовленного ребенка про иконостас, что там, по её мнению, находится? «Там живёт Дед Мороз!» — ответила она не задумываясь.

Что вспоминается вам при слове «митинг»?

С тех пор были ещё сотни митингов, на которые я ходил, полюбив это делать в тот теплый счастливый день. Мы сжигали там картонные чучела «буржуев», расписывали асфальт, перекрывали улицы живой цепью, наши девушки шили транспаранты и знамена, а потом дожидались нас из отделений и судов. Теперь я всё чаще был среди «заявителей» и «организаторов». Издавал газеты, которые нигде, кроме как на митингах, не распространялись. В 94-ом году первым одел на митинге черную маску. Теперь этот жест законодательно запрещен. Единственное, чего я не любил — выступать. Товарищам удалось лишь пару раз за двадцать с лишним лет затащить меня на грузовик или трибуну. Я полюбил быть «одним из». В толпе. Ритмично орать вместе с сотнями других глоток или отнимать стальную загородку у милиции вместе с сотнями других рук. Зачем нам загородка? Только так, изнутри, вместе со всеми, чувствуешь, как наливается надеждой и гневом общий социальный мускул. Позиция наблюдателя, как и роль трибуна, казалась мне слепой и замкнутой.

В 90-ых наивные митинги демократов сменились на центральных площадях сердитым морем «красно-коричневых». В журналистских кругах про демократов говорили, что это «интеллигенция + часть народа», а про «красно-коричневых» наоборот, что это опасный и загадочный «народ + та часть интеллигенции, которая ничего не получила от реформ».

В начале нулевых стало модно рассуждать, что митинг устаревает как форма, его заменит протестный флэш моб и вообще все окончательно переселились в интернет, но волшебное слово «монетизация» вернуло митинги назад, а дальше начались «Марши несогласных», химкинский лес, солидарность с политзаключенными. Продолжился азартный поиск того критического количества, которое не остановит уже ни один ОМОН, революционного числа людей, готовых диктовать истории свою волю.

В разные годы к митингующим присоединялись обманутые вкладчики и дольщики, шахтеры, таксисты и студенты с их «Гранит науки — тоже булыжник!». Волна за волной приходила и уходила молодежь до двадцати пяти. У каждого поколения есть свой шанс побыть в истории и митинг — простейший способ попробовать. Сейчас в моде идея выйти и не уходить по аналогии с заграничным «оккупаем» или выходить, но каждый со своим самодельным флагом, как делают «пираты». Теперь на митинги ходят дети тех, кто в 90-ых жил «первичным накоплением». Это второе поколение нового среднего класса, и для них активизм интереснее потребления, а новые социальные связи важнее унаследованного статуса. В чём их исторический шанс? Стать малым мотором, который приведет в движение всё остальное общество.

С кем вы познакомились на митинге?

«Я что, самый обездоленный? Самый наивный? У меня больше всех времени?» — бубнит в нас против митингов подозрительность к любой форме публичной коллективности и мещанское презрение к «грубым» фактам политики, якобы опасным для «бесценного» внутреннего мирка. Митинг делает тебя не героем, а всего лишь гражданином, политическим горожанином. На митинге множество незнакомых тебе людей помогают почувствовать, что на самом деле тебе нечего терять и ты готов ко всему — задержаниям, быстрому бегу или просто к знакомству с поразительными людьми. Ты никогда не знаешь, чем сегодня кончится и сохраняется чувство открытости, нерешенности нашей общей истории. Митинг это аргумент в ежедневном споре: кому принадлежит город?

Иногда стоит выйти просто ради смятения в глазах телевизионных лакеев подавляющего меньшинства. Они заикаются: «Мы надеемся, там есть ещё одна цепь омоновцев, которая не подпустит их к Кремлю?» У них есть обязательства перед тысячей семей, которые владеют всем и решают всё. Они называют эти обязательства «ответственностью».

Большой митинг — это место, где общество смотрит и слушает само себя. Встречает само себя. Вечное изобретение политической коллективности, которая меняет лексику и темы каждый год. Любой большой митинг — это живой проект создания политической нации и это всегда компромисс для всех пришедших и как правило недовольных организаторами. «Ну зато они против номенклатуры» — говорили когда-то. «Против ставленников Запада» — говорили позже. «Против жуликов и воров» -- говорят сейчас. Если нет такой всем понятной фразы, масса столь различных во всем людей не соберется.

А иногда выходишь, чтобы поддержать локальное партийное братство обособленной группы. Однопартийный митинг — встреча друзей с общим стилем мышления. Таковы были «Дни русской нации», придуманные Лимоновым для НБП или студенческие сходки левых радикалов, ни одна из которых не заканчивалась мирно.

Чему вас научили митинги?

Именно там я научился оценивать любого человека по пяти важнейшим признакам. К какому классу он относится? Каково его положение внутри своего класса? Уровень и тип образования? Его суждения вкуса? И наконец, поколение, какие события он пережил как «общие»?

Именно там я разобрался: правые — это те, кто надеются вечно водить толпу за нос (для них не существует эволюции). Либералы — это те, кто обиделись на толпу за то, что она «толпа» и всю жизнь доказывают себе своё над толпою превосходство (эволюция только для элиты), а левые — это те, кто предлагают превратить толпу в нечто новое, наладить производство человеков, которые использовали бы свой мозг иначе и иначе бы реализовывали врожденные инстинкты (эволюция для всех).

Общаясь с сумасшедшими на митингах, я убедился, что есть обычное, но нет нормального. Да, на каждом народном митинге есть сумасшедшие. Куда им ещё ходить? Если на митинге нет сумасшедших и фриков, значит митинг проплаченный, подставной, триста рублей за час.

Я заметил, что меряю ими время, вспоминая, как были одеты и что скандировали люди в конкретном году. На последнем я был с плакатом:

«Я не на митинге

Это не плакат

Я просто гуляю

У меня нет 300 000″.

И пойду ещё, какой там у нас ближайший?

На фото: Первомайский митинг-маевка на Красной площади © Николай Малышев, Александр Сенцов / ИТАР-ТАСС

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Сергей Марков

Политолог

Валентин Катасонов

Экономист, профессор МГИМО

Михаил Ремизов

Президент Института национальной стратегии

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня