Общество

«Он говорил, что могут убить, и всегда со смехом»

Сергей Шаргунов к 10-летию смерти Юрия Щекочихина

  
5550

Так случилось, что мы общались с Юрием Щекочихиным, были друзьями, ему понравилась моя проза, он позвал меня в отдел расследований своей газеты, а заодно и предложил поработать в думском Комитете по безопасности. Мне тогда было двадцать два, я только что закончил журфак МГУ. За несколько дней до смерти он звал меня поехать в Рязань, но я не смог. 16 июня 2003 года там, по одной из версий, его и отравили. Отравили или нет? Никто меня не допросил по поводу его смерти. Значит, это какое-то странное следствие, делаю я вывод.

Сейчас я вспомню несколько существенных деталей о Щекоче. Попробую повспоминать…

…Он много курил.

— Как ты закурил? — спросил я его. — В школе еще?

— Да нет. Я спортом занимался. А потом у меня умер друг. И на кладбище возле могилы я сделал первую затяжку.

Так рассказывал Щекоч. Его разговоры состояли из странноватых и горьких миниатюр. Часто со светлым смехом. Он отчеркивал слова, делал значительными своим заиканьем.

В Щекочихине необыкновенно сочетались два свойства — требовательность и великодушие. Среди его ближнего круга встречались очень разные люди, это была пестрая компания. Но от каждого он требовал рыцарства. Для Щекоча военное, офицерское братство было не просто образом, а лучшим жизненным вариантом. В этой требовательности он желал простых и сильных слов. Горячая лаконичность была свойственна стилю его статей и книг. Боксерский, кстати, стиль. Щекоч и начинал боксером.

Для Щекоча важнее всего была дружба, когда «за други своя» нужно жизнью если не жертвовать, то уж точно рисковать. «Мы — спасатели», — твердил он про коллег по газете и по думской работе, и открывалось большее — жажда все время кому-то помогать. Эта задача спасения других, далеких, естественно сливалась с кодексом взаимовыручки между друзьями, близкими.

В сложном и лукавом мире Юрий Петрович умел четко разделять «товарища» и «брата».

— Он мой товарищ, — говорил он порой о том, к кому относился нейтрально.

В Думе было несколько персон, которых он не замечал, как пустое место, из-за их, как он полагал, цветущей аморальности. А вообще же, противников Щекоч воспринимал насмешливо. Зато брат, братик — таковых было немало — подлежал совершенно особым требованиям. При терпимости к посторонним он, тем не менее, бывал жестким в понимании жизни и от «своих» часто требовал абсолюта. Суровость Щекоча в противопоставлении «плохого-хорошего» часто казалась наивной.

Мы ругались, я в порыве экзистенциального и возрастного фрондерства ему дерзил, в своих текстах пародировал тип излишне романтического шестидесятника. С годами я стал по-другому воспринимать людей оттепели. Но речь о характере Щекоча. Следует признать, что этот человек был невероятно отходчив и всегда тяжело переживал ссору. Его становилось безумно жалко в тот момент, как он только начинал ругаться.

При этом он легко принимал иную трактовку всякого события. В свое время мы полетели в Волгодонск, где не прекращались бандитские разборки. Я написал статью о том, что в городе бьются две банды, а Щекоч увидел одну банду и страдающих от нее. Он был искренен в своем взгляде, я в своем, на одной полосе в «Новой» появились наши разнящиеся материалы, и Щекоч лишь гордился полемикой двух расследований.

Мы с ним спорили об Эдуарде Лимонове, который сидел в тюрьме и судьбе которого я сочувствовал. Как бы Щекоч ни оценивал Лимонова, он мне рассказывал, что подходил к Любови Слиске, избранной от Саратова, узнавал, как там дела у саратовского сидельца.

Итак, оборотной стороной требовательности было великодушие. Он мне со смехом показывал на одного своего помощника: подставил по финансовым делам, был изгнан, прошло полгода, человек просунул виновато свой нос в дверь щекочихинского кабинета и был прощен. А другой его друг, отличный парень, поехал с Щекочем в Югославию и внезапно заявил, что остается — воевать за сербов. Случился ужасный скандал, прошло какое-то время, парень вернулся в Москву, и, конечно, Щекоч его братски обнял и довольно улыбался по поводу «выходки».

После обозначенных требовательности и великодушия нужно назвать еще смелость и открытость, и в каждом из этих слов нет ни примеси преувеличения. Два качества, которыми он был так неудобен самому времени, — смелость и открытость.

Что значит — смелость? Ему не нужна была охрана. Так и вижу его: бодрый, с хмельной ухмылкой, нос перебит в юности, плутовато-лихой взгляд. Шагает по улице: свитер под распахнутой кожанкой.

Ему угрожали. Однажды чуть не грохнули «солнцевские». В другой раз, по его рассказу, позвонил большой милицейский чин и сообщил: «Петрович, у тебя снайпер в доме напротив». Щекоча взяли под охрану. Грозные, при полной экипировке, за ним ходили спецназовцы. Как космонавты. Топ-топ-топ. На второй день ему надоело. Садясь в электричку в сторону своего Переделкина, Щекоч помахал им рукой.

— А мы?

— А вы оставайтесь…

Он говорил, что могут убить, и всегда со смехом.

Чем опаснее тема — тем с большей охотой он за нее хватался.

Открытость была рядом с отвагой. Дворовый паренек из Очакова, получивший от мамы-учительницы любовь к словесности и возвышенные идеалы, он покинул дом, ушел в люди. Стал пробиваться сам. Зарабатывая статьями. Поэтому его излюбленными героями были ребята из низов, с красивыми мыслями и бойцовской волей. Появился «Алый парус» при «Комсомольской правде» под началом юного Юры, а через много лет Щекоч позвал на страницы газеты неформалов, крайних и диких, но самобытных и мечтающих.

Он говорил мне:

— Серенький, я хочу, чтобы ты почувствовал ритм жизни. Это важно для твоей прозы.

Щекоч стремился к тому, чтобы его подопечные (в газетном отделе расследований) первыми узнавали самое острое, видели как можно больше, и он для этого сводил их с сильными мира. Перезнакомить людей, связать одних своих друзей с другими, значимыми друзьями или товарищами было его самозабвенным увлечением.

— Т-только что за-захватили з-заложников. П-позвони Чекалину.

Звоню Чекалину (тогда первый замминистра МВД) и вот уже через полчаса я возле ДК на Дубровке возле «Норд-оста» (штурм я тоже наблюдал вблизи по протекции Щекоча).

Щекоч же познакомил меня со следователем Павлом Зайцевым, известным своим упорством в расследовании скандального коррупционного дела «Трех китов».

Но в Чечне я побывал только после смерти Юрия Петровича. Он на мои просьбы отправить в Чечню мотал седой головой, иронизируя:

— Т-ты не умеешь падать с т-танка…

Да, Щекоч, помогая с жизненными красками и информацией, своих оберегал. По возможности он делал хорошее всему свету. Это он нашел и наказал ментов, задержавших как-то вечерком и оскорблявших критика Станислава Рассадина. Менты думали, что им попался беззащитный путник, обдерем его, и, конечно, не ждали, что обнаружится у путника депутат-защитник.

Был Юрий Петрович бескорыстен. К нему обращались сверхбогатые персонажи, а он превращал их отвергнутые предложения в застольную байку. Так же как и общение с первыми лицами… Зампред Комитета по безопасности, он даже не имел личного шофера. Вызванивал по телефону штатную думскую «Волгу». Как сказано выше, мог и на электричке поехать.

Он рассказывал, что в молодые годы полдня сидел, затаив дыхание, над статьей, подбирая верное слово. Рассказывал об истории легендарного расследования «Лев прыгнул», о начале своей политики, когда журналист «Литгазеты» поборол партначальника на выборах в Луганской области. О раздвоении личности на первом своем съезде депутатов, где он одновременно брал и раздавал интервью. Вспоминал сокрушенно об ушедшем соседе по Переделкину литераторе Юрии Давыдове.

Он хотел писать и писал, но времени не хватало. Он был строг и придирчив в стилистике, культивировал прозрачную простоту, энергичный аскетизм, едва ли не примитивизм. И вкус у него был к особой литературе — человечной и энергичной. В последние месяцы жизни он сочинял сценарий телесериала «Я ваш — Тургенев» (тогда еще был канал ТВС, и Щекоч собирался предложить сценарий им). Тургенев — агентурный псевдоним юноши, тот закладывает органам знакомых, доносы пишет приятным слогом, не без блеска. Наступил двухтысячный, и Тургенев, уже взрослый дядя, снова нужен, у него зазвонил телефон, конец фильма, титры… Живая бы получилась лента, смачная и размашистая, в архиве Щекочихина сохранилось много сценарных набросков к «Тургеневу».

Щекоч был со своим народом там, где народ, к несчастью, был. Ездил на войну. В Чечне оказался среди обычных солдат, среди раненых, под обстрелом (ползал, перепачканный кровью). Военные относились к нему очень душевно, как, пожалуй, ни к одному из условных «либералов», ценя именно бесстрашие и открытость.

Бесстрашие было подростковым. Открытость означала не подростковую, а детскую, феноменальную доверчивость.

Быть спасателем даже в ту редкую минуту, когда никого спасать не надо, — в этом весь Щекочихин.

Я до сих пор не осмыслил для себя дружбу с ним. До сих пор веду с ним разговор, иногда удивленно, иногда восхищенно, часто — споря. Он был добрый и требовательный — всего до предела. Способный вспыхнуть гневом за «чистоту истины», но и прощающий, себя во всем виня.

Смерть Щекочихина (что ее вызвало — должно решать настоящее расследование) была знаком времени. Щекоч и наше время уже не могли совпадать.

Фото: Булдаков Олег/ ИТАР-ТАСС

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Михаил Делягин

Директор Института проблем глобализации, экономист

Павел Грудинин

Директор ЗАО «Совхоз им. Ленина»

Сергей Обухов

Член Президиума, секретарь ЦК КПРФ, доктор политических наук

Комментарии
Новости партнеров
В эфире СП-ТВ
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня