Общество

Запретное слово

Часовня Проща и вся наша жизнь

  
2394

В Москве, на бывшей Вороньей улице, стоит часовня самой банальной архитектуры. Унылый стиль «Александр Третий», красный кирпич, внутри сидит тетенька, продает книжки про свет невечерний со светильником неугасимым и обсуждает по телефону с подругой молебны, детей и как все с прошлого года подорожало. Зашел и вышел, ушел и забыл. Часовня называется «Проща». Это потому, что вроде бы именно на этом месте в четырнадцатом веке Сергий Радонежский прощался со своим учеником, первым игуменом местного монастыря Андроником. В память этого прощания ее и построили неизвестно когда, а потом, в эпоху красного кирпича, снесли и вскоре восстановили. Улицу тоже частично снесли и в честь Сергия переименовали. Некрасивая улица. Да и часовня, повторяю, банальная. Но в самой идее ее здесь поставить есть, как сказала бы тетенька, высший промысел. Есть, что ли, знак.

Слово «прощай» — это такое специально красивое слово, которое на всех языках должно звучать хорошо. Приятно же лишний раз произнести по-русски — прощай, прощай! А можно и по-английски — farewell. Произносить лишний раз, впрочем, не хочется, потому что не хочется ни с кем прощаться (ведь русский язык намекает, что, в отличие от тоскливого «до свидания», тут речь идет о расставании навсегда), а если с кем навсегда попрощаться захочется, то не будешь же ему, подлецу, адресовать такое красивое слово, нет уж, пусть он проваливает без него. Получается, что «прощай» — это запретное слово: само действие есть, а по имени его не называют, и в результате почти все происходящие вокруг нас прощания обставлены как угодно («ну что, созвонимся?», «надо обязательно туда зайти как-нибудь», «не хочу сейчас ничего планировать» — так звучат некоторые из часто используемых формул), но только не честным: уже никогда, уже навсегда, никуда, насовсем, прощай, прощай.

А что, интересно, сказали друг другу Сергий Радонежский с игуменом Андроником?

Думать об этом бессмысленно, четырнадцатый век надежно закопан под тоннами светильников неугасимых. И в голову лезет другое, свое.

Где и когда, например, кончился последний детский мой день? Нет, я не про солнечный лучик на кровати, пятерку по математике в дневнике, добрую улыбку, игру в догонялки на старом дворе и тому подобную тошноту. Настоящее, зрелое детство — это когда ты выходишь из метро и сразу берешь у ближайшей пенсионерки бутылку портвейна «Агдам», прячешь ее в пальто, идешь на пустырь, где встречаешься с джентльменом схожих интересов (у тебя шляпа с тельняшкой, а у него — какая-то псевдовоенная форма), употребляешь напиток в тупом молчании, стоя, и, разумеется, из горла (стаканы еще не изобрели), и пока «Агдам» медленно в тебя уходит, настроение делается таким, что хочется сразу всего: и собирать деньги с прохожих на второй и третий, как положено было говорить, батл, и ехать куда-то на, как положено было говорить, сейшн, где публика, рвущаяся к артистам, вышибет двери ДК огромным бревном, и в гости к каким-то едва знакомым, читающим Кастанеду девицам, стены на, как положено было говорить, флэте которых исписаны восточной мудростью, и еще хочется купить батон, но на него денег нет. Детство — это когда закусывать необязательно. И продолжается детство до тех пор, пока у детей есть портвейн.

Но когда он закончился? Где тот пустырь? У какого метро стояли пенсионерки? Где жили девицы, читавшие Кастанеду? И куда я в итоге поехал в тот самый, прощальный, как оказалось, детский свой день?

Или вот еще.

При каких обстоятельствах я в последний раз виделся с дамой, в которую был так влюблен лет семь назад? Нет, не вообще в последний раз — я ее и позже видел — а будучи еще тем самым, сильно влюбленным в нее, сумасшедшим. Дама тогда жила с Федей, я злился, Федя был человек пошлый, пустой, и особенно пошлый, потому что он каждый день ходил на работу в департамент какой-то там корпорации, а я никуда не ходил, сидел дома, еще больше злился, писал ей сентиментальные письма о том, как надо Федю покинуть и уйти ко мне, но положительного ответа не получал и потому злился еще сильнее. Время от времени я приглашал даму в ресторан, угощал ее шампанским и добивался от нее признания в том, что она меня любит, а Федя — дурак. Но дама упорно не признавалась, я переживал, умирал, а потом как-то бросил, отстал от нее и через некоторое — очень короткое, как сейчас кажется, — время уже с недоумением спрашивал себя: а зачем она вообще была мне нужна? Ну и конечно, как славно, что она тогда осталась с Федей, они же идеальная пара, как только я этого не замечал. Предсказуемый ход событий. Но интересно другое — а что это был за ресторан, где я в последний раз сидел, в нее влюбленный? Четверг это был или понедельник? И что я сказал, а еще интереснее, что я подумал, когда мы отдали счет и ушли, и она стала ловить такси? Неужели я стоял тогда злобный и думал про Федю? И знал ли я, что это, собственно, последний раз?

А можно и так.

Что это будет за день, который окажется… ну, вы понимаете. Как бы сказать. Есть же запретные слова в русском языке, как выясняется. В общем, финальным окажется. И где это произойдет — на некрасивой, по большей части снесенной улице, или в чистом поле, как в четырнадцатом веке? И захочется ли в такой момент называть происходящее своим именем — или придется воспользоваться одной из уклончивых формул, ну скажем, «все будет хорошо», «смотри, что я тебе принесла», «не хочу сейчас ничего планировать».

Что-то мне подсказывает, что Сергий Радонежский с игуменом Андроником не признавали открытых финалов.

А еще мне хочется, чтобы в каждом месте, где в нашей жизни что-нибудь кончается, и где кто-то с нами прощается, или же мы прощаемся с кем-нибудь навсегда, — можно было поставить часовню самой банальной архитектуры. И посадить туда тетеньку, пусть она треплется по телефону и все свое невечернее и неугасимое продает.

Но святые — они потому и святые, что знают, зачем, где и что в жизни у них происходит, а люди банальной архитектуры — те просто не замечают, когда от них что-то уходит, не знают, когда уйдут сами, и могут сказать только — я не хочу сейчас ничего планировать, — когда на самом деле нужно сказать: прощай, прощай.



Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Юрий Болдырев

Государственный и политический деятель, экономист, публицист

Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Владислав Шурыгин

Военный эксперт

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Опрос
Назовите самые запомнившиеся события 2018 года
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня