Общество

Псковский старец

Игорь Свинаренко: десятая беседа с фронтовиком отцом Александром

  
5853

Вниманию читателя — десятая часть беседы Игоря Свинаренко с отцом Александром. Ссылки на предыдущие части — 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9.

Отец Александр, сельский священник из-под Пскова, ветеран войны, бывший партизан, очень симпатичный и простодушный — продолжает рассказ о том, как он живет и что делает для людей. Говорит он, перемежая рассказ паузами, переходя с темы на тему по только ему понятным причинам:

— Вообще-то не зря говорят, что — у человека болит душа. Не сердце болит, как часто говорят, а душа. Душа недовольна чем-то. Она ставит свои коварные вопросы, чтобы человека исправить к лучшему… Некоторые люди считают себя особенно религиозными. Я с такими связываться не хочу. Чужие это или родственники, все равно. Важней, я считаю, для себя найти духовных людей. У которых почва души хорошая, и с ними можно поговорить, можно сеять семена добрые, и они вырастут, и принесут плоды… Близкие знают мой характер. Я всегда был отчаянный, я не смотрел, когда и пулемет строчил, и снаряды взрывались, — я шел вперед. Другой раз страшновато было, а другой раз просто думал: умру я сейчас или через пять лет вперед, — не все ли равно. И все же я не умер тогда.

Раз заговорили про войну, батюшкина помощница, Валентина, тоже решила сказать:

— Я помню три года оккупации в Пскове, я тут была. И лагеря помню. Я сама узник концлагеря. Могу много рассказать про то, как здесь немцы были.

— А что ж вы не рассказываете?

— Так вы ж не ко мне приехали.

Она умолкает, и отец Александр говорит дальше:

— Я рассказываю все, как ребенок. Я не скрываю, не таю ничего. Вот, что в моей жизни было, рассказываю.

— Расскажите что-нибудь про матушку Александру.

Про нее в тех краях помнят и местные, и москвичи которые приезжают к о. Александру. Вспоминают, как она собирала старушек, и они пели в хоре. Если кто плохо пел, она огорчалась, у нее портилось настроение.

Он не очень любит про это, похоже, тема тяжелая и больная. Ему удобней про нее молчать, думать и помнить самому и ни с кем не делиться.

Тогда его просят рассказать про то, как он проводит коллективную исповедь, зачитывая из тетрадки список грехов.

— Не коллективная исповедь, а общая. Вы знаете, люди сами просили меня об этом. Многие пожилые свои грехи не могут высказать. А когда зачитываешь, то людям очень понятно. И я говорю: «Господи, прости наши согрешения вольные или невольные… словом и делом, Господи, по милости твоей, милосердию твоему, прости, помилуй, Господи, благослови всех нас». Вот таким образом я исповедовал. Понимаете, исповедь — общая. И мне облегчение самому бывает от этого. Надо ведь человека, когда он исповедуется, спрашивать: «А в чем же ты грешен?». А он стоит, молчит. Или говорит: «Да я особо ни в чем не грешен». Может быть, на кого-то ты злишься, осуждаешь кого-то, клевещешь? «Все это, батюшка, есть, это все есть». Я говорю: «Вот видишь!». И настроение у всех в храме в этот момент необыкновенное. Благодать Божия!

Я вообще людям всегда правду говорю. Бывало, КГБ-шники приезжали, коммунисты. Я все откровенно говорил им. Им все это нравилось, они всегда руку подавали, и уезжали хорошими от меня друзьями.

— А что же вы им говорили такое?

— Да все как есть. Помню, когда-то, много лет назад, было написано 27 заявлений на меня. Что я антисоветский человек. Потом проверять, конечно, приезжали. Спрашивают: «Почему пишут заявления на вас?». Я говорю — не знаю, объяснить это для меня нет возможности. Но, думаю, из-за того, что я поклоняюсь Христу. Верую в него. Но не в Ленина. Так и говорил прямо — не в Ленина!

— А они вам что?

— Проверяющий не спорил со мной. Он, по-видимому, всё понимал. Я ему просто говорил о том, что религия несовместима с марксизмом-ленинизмом. Это нужно понимать и помнить каждому человеку, и вам в том числе… А сейчас кто-то из начальников сказал: «А что вы удивляетесь, что Ленин лежит не похороненный? У вас же в Печорском монастыре тоже мощи лежат. У вас мощи — и у нас мощи». Смешно… Сказать-то можно. А перед Богом — это не так. Ну, идите, а я буду молиться за Вас всех…

Люди часто спрашивают: «Господь же видит все недостатки, знает, что творится, — почему он допускает? Почему он не останавливает людей? Зачем он эту греховность допустил?». А смысл таков. Ева и Адам, когда Господь их создал, то он дал им как бы наставление — указал, что можно, а чего нельзя. Но они ослушались. И все пошло по-другому. Теперь Господь не хочет свои мысли, свои указания, свои желания навязывать человеку. Он дал нам свободу. Чтобы человек сам разобрался, сам сделал вывод, за кем идти: идти за Богом или идти за Дьяволом. Вот, делай что хочешь. А потом, когда начнется суд Господень — тогда он уже будет окончательно решать.

— И, может быть, это на днях уже?

— На днях еще не может быть. Потому что много верующих в Иисуса Христа. Будут погибать одно за другим государства, а Россия — будет держаться. Она будет последняя. Вот.

— Вы так думаете? А чем же страна-то заслужила такой участи, — верующими?

— Конечно. Господь все-таки все видит… А где еще так много православия, как в России? Нигде! Страна-то православная, и все государство православное. Вообще же этот вопрос — почему Господь многое допускает — задают только люди неграмотные, такие, которые не прочитали или, прочитав, не вдумались в Библию, в законы Божии и Евангелие… И надо, конечно, знать, что существуют Псалтыри, существуют акафисты, существуют каноны. Если каждый человек будет знаком со всеми этими писаниями, у нас все и устроится в стране.

— Но далеко не все это читали.

— О чем я и говорю… Не читали — а задают такие вопросы.

— Но ведь надо же разговаривать и с теми людьми, которые не читают и не понимают.

— Конечно.

—  А не только со своими, с теми, кто все знает.

— Конечно. А как иначе!

Заговорили про старые времена.

— После войны налог был на все. Сад есть? За каждое дерево, даже если оно не плодоносит, плати налоги. Вдова, с детьми, муж погиб на фронте, а ее обкладывали налогом. Денег нет, налог не платит, приходят и последнюю корову забирают… У меня дедушка слепой, жил слепым 40 лет. В гражданскую войну потерял зрение. Сын его в финскую войну погиб, пропал… Корову держать не было сил… Тогда народ обижали. Хрущев вообще деревни уничтожил…

Я еще вспомнил, как отец Александр рассказывал, как при Хрущеве и уж тем более после войны ел картошку с картофельным же бульоном, а на большее и не было денег, все были нищие, а власть еще и намеренно душила священников, и мало кто решался идти на такие скудные хлеба…

Господи, уж сколько лет как Хрущева сняли — полвека прошло! С войны же и вовсе почти 70, сравнимо со всем сроком советской власти. А деревни так и стоят разоренные.

Я, кстати, заезжал в деревню, где когда-то жил и служил отец Александр.

Там до сих пор сохранилась избушка, в которой он жил. Это ветхий вросший в землю покосившийся сруб-пятистенок. И в храм я заходил… Бедная сельская трогательная церквушка с небогатыми иконами, с ремонтом на собранные с местных скупые копейки. Была служба, на которую съехались батюшки из околотка. Запах парафина и воска, прочувствованный хор, старухи в платках, суровые тетки которые следят за порядком… Дети в праздничной одежде, которые уж знают, как подойти к иконе, как зажечь и поставить свечку, с открытыми простыми лицами, с чистыми глазами — не уходящая ли это натура? Не пропадет ли это через поколение или два? Что-то другое, новое и чужое, занимает место внутри русских людей, изменяет их — куда, к чему? Как это остановить, и другой вопрос, — надо ли? В чьих это силах? В чьих планах? Что будет дальше? Поди, знай. Может, это всё пропадет, и надо ловить эти минуты и годы пока что- то осталось…

Я зашел и в сельпо, посмотреть что ж там такое, как и чем живут люди, в быту. Тот же товар что и в городских ларьках, только похуже, победней. Вышел, присел в стороне на скамейке, недалеко от полянки на которой, судя по раскиданному мусору, ящикам и поленьям для сиденья, брошенным пустым бутылкам и объедкам, был здешний мужской клуб.

Мимо прошел мужик предпенсионного вида, серый и измученный, он держал в руках пластиковую полуторалитровую бутылку портвейна за 98 рублей и на ходу рассматривал меня, чужого человека. Я его подозвал поговорить. Он подошел и присел на корточки, сразу видно старого зека, и точно — он уже сколько-то ходок имел за плечами, украл — выпил — в тюрьму, не помня толком подробностей злодеяния. Присев, он отхлебнул из горла своего портвейна, закусил плавленым сырком (незаменимый в походной жизни продукт) которым я его угостил, и стал излагать по существу задаваемых мной вопросов. Что-де работы у него и для него тут нет, а в райцентре может и есть, да только автобус туда ходит через два дня на третий. Живет он на пенсию старушки-матери, которая уж и не встает с постели, да еще с огорода.

— Кормилица она моя, мамка-то! — сказал он с чувством и с легкой пьяной слезой, и в этом была также тюремная блатная романтика с культом матери. — Что б я делал без нее!

Но тут тетечка нашего же возраста, которая шла мимо с кошелкой, услышала обрывок беседы, остановилась на 10 секунд, — и сказала ровным голосом:

— Да врет он все. Нет у него матери.

И пошла себе дальше. Мужик тоже немедленно ушел. А я остался, додумывая сценарий этого простого фильма ужасов, который много раз уже прокручивался в нищих русских деревнях и поселках, когда покойников выдают за живых чтоб получать их нищенскую, но спасительную пенсию — и длить убогую, а где ж взять другую, жизнь.

Фото Александра Овчинникова /ИТАР-ТАСС/

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Юрий Болдырев

Государственный и политический деятель, экономист, публицист

Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Владислав Шурыгин

Военный эксперт

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Опрос
Назовите самые запомнившиеся события 2018 года
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня