Общество

Кох — «антимусор»

Алексей Колобродов о криминале и либералах

  
10705
Кох – «антимусор»

В последние годы проявился довольно занятный социальный тип — бывший, как правило, государственный служащий, чья карьера пришлась на 90-е, сегодня — устный мемуарист, эдакая душа кофеен и загородных турбаз.

Правда, властное прошлое для таких рассказчиков — лишь фон, основное содержание их баек я в свое время терминологически определил как «краеведческий шансон».

Только встрянь в разговор: обрушат на собеседника целых ворох былых раскладов, разборов, имен и кличек. Бригадиров, быков и воров, чьи кости давно сгнили в земле, а надгробные плиты представляют интерес скорее для кладбищенских туристов, чем для былых сослуживцев. Впрочем, и сослуживцы-то, в большинстве — рядом лежат.

Я слушаю всю эту «мурку» не по первому, и даже не по пятому разу, но стараюсь не прерывать — человек самовыражается, исполняет социальную роль; не жалко. Да и продуктивно — в плане сохранения предания.

Один реальный, а не застольный авторитет, тоже уже покойный, недоумевал:

— Ну ладно, я с малолетства в этом кружусь… У меня и вариантов-то не было… А эти-то чего? Нормальной жизни мало?

Это присказка. Сказка же в бранчливой переписке писателя Захара Прилепина с бывшим вице-премьером российского правительства, а ныне бизнесменом и тоже литератором Альфредом Кохом.

Суть эпистолярия не так принципиальна: Захар опубликовал некролог Валерии Ильиничне Новодворской; Кох, который полагает себя близким другом покойницы, сварливо поймал Прилепина на якобы неточности и обвинил в безграмотности. Автор «Обители» ответил довольно жестко, но корректно. Кох на это разразился и вовсе малохудожественной бранью, не озадачиваясь правописанием.

На самом деле, Альфред Рейнгольдович — литератор талантливый. С тонким стилистическим слухом, мастер инверсий и парадоксов — в стиле если не Василия Розанова, то Дмитрия Галковского. Однако — не мной замечено — когда столь продвинутые стилисты ввергаются в неопрятный «личняк» и страстно желают обругать кого - получается плохо. Натужно и неубедительно — так выглядит вдруг матерящийся школьный тихоня, который пытается таким образом понравиться дворовой шпане и произвести впечатление на девочек.

Но это бы ладно; интересно не то, что Кох обзывается, а как специфически он это делает. «Мусорок из Нижнего», «Покедова, легавый» — намек на ОМОНовскую службу Прилепина, в т. ч., надо полагать, и в горячих точках. Не было бы стилистически избыточным и продолжение ряда: «Пасть завали!». «Чё зепаешь, ща шнифты погашу». «Менты нам не кенты» и пр.

Экс-вице-премьер явно скромничает: «я кандидат наук, кибернетик, всю дорогу в библиотеках сидел, жизни не видел…». Бэкграунд Коха известен и разнообразен, были там и уголовные дела, и месяцы под следствием, если не «жизнь моя блатная, злая жизнь моя», то и не труды-дни скромнейшего ботаника. Слово, однако, найдено именно Кохом — и вот уже в соответствующих ветках фейсбука, в комментариях на прилепинском ЖЖ афоризмами типа «мусор — это навсегда» радуют нас люди, которые, надо полагать, и в пионерлагере-то не все были. Тюрьму видели на картинках в «Графе Монте-Кристо», а слово «мусор» в известном значении услышали в популярной телесерии «Место встречи изменить нельзя». Повторяли же пройденное, просматривая по многу раз, втайне от домашних, ютубовский ролик «Хоп, мусорок» группы «Воровайки».

Либерализм Альфреда Коха — он тоже не канонический, прослоен теоретическими и художественными ересями. Но поклонники и единомышленники давно откалибровали Коха в качестве эталонного русского либерала — поэтому в письме, имеющем стилистические признаки арестантской малявы, мы имеем дело не только с индивидуальным и эмоциональным мессиджем. Тут некоторые — довольно забавные — мировоззренческие черты целой социальной группы.

Только говорить надо не о сознании, а скорее, подсознании.

С чего бы государственный служащий, пусть бывший, столь антагонистически настроен к другим государевым людям? Коллегам, в общем-то. А, надо думать, Кох знает в себе каплю, по выражению Варлама Шаламова, «жульнической крови». В воровской иерархии он, конечно, никакой не вор, а, скорее, «порченый фраер», «порчак», который мыслит, однако, категориями воровского мира. Согласно которым, его работа в высших эшелонах власти, «реформы», «приватизация», «управление имуществом» — это никакая, конечно, не госслужба, но лихой и счастливый поворот блатной карьеры, крупнейшая афера, грандиозный «скок», апофеоз фармазонщины.

Самый радикальный реформатор, который, тем не менее, соотносит свою деятельность с интересами государства и традиционного общества, едва ли будет оценивать собственное «по плодам узнаете» на таком вот градусе блатной истерики:

«Да это верно, что я твою страну разломал и раскурочил. Это так и есть. Я это сделал и этим горжусь. И рад что хоть двадцать лет, а этой рожи поганой — эсэсэсэрии зас… я не видел и мир хоть дух перевел и люди отдохнули. И ты в том числе» (Орфография и пунктуация первоисточника).

Я, собственно, Коха здесь в реальном казнокрадстве и мошенничестве «в особо крупных» не обвиняю. И веду речь не о классической коррупции, но идеологической. Когда призыв на госслужбу воспринимается как участие в пиратской экспедиции, с сопутствующим азартом, узкосословными «понятиями», «обычаями» т. н. «военной демократии». «А десятая не прихоть — а профессия моя».

Альфред Кох, кстати, недурно знает вопрос: в «Ящиках водки» мы найдем остроумные рассуждения о русской воровской традиции — как своеобразном смешении этой самой военно-казачьей демократии и криминала, о сицилийских кланах и донах, и пр.

Но есть еще одно объяснение странной для либералов позиции. Точнее, позы. Они ведь — как бы ни стучали себя в груди, называясь снобами и байронитами, — свою страшную далёкость от народа переживают весьма болезненно. И, конечно, используют любой повод хоть на шажок сократить эти дистанции огромного размера.

Цыкнул сквозь зубы, прошелся по конференц-залу в «цыганочке», и, конечно, помянул недобрым «лягавых» и «мусоров» — и вот уже он по-прежнему чужой, но как бы отчасти и свой, и подлинной народности не совсем чужд. Только почему за народность принимается «русский шансон» плюс самые низменные массовые фобии? Вроде того же антисемитизма, потаенного, с маслеными глазенками — казалось бы, немыслимого у прогрессистов, штатолюбцев и еврофилов. Тем не менее, Виктор Шендерович, смакующий фамилию лидера донбасского сопротивления — Гиркин (кстати, не такую уж характерную) — иллюстрация впечатляющая.

«Но есть, однако же, еще предположение». Либерализм негероичен — это и сами его адепты признают чуть ли не с гордостью. Но, опять же, в глубине души, хочется подвига, «дело прочно, когда под ним струиться кровь», собственных жертв, иконостасов, «подпольщинки».

Андрей Рудалев, лыком в кохову строку, указал мне на вышедшую практически одновременно статью Андрея Пионтковского «Июльские БУКи». Характерная цитата: «(…) на территории бывшего СССР образовалась цепь криминальных паханатов, обреченных на демодернизацию и гниение по мере проедания советского сырьевого наследия…».

Не «мусора» и «легавые», но «паханы» и «смотрящие». А суть одна: А. Пионтковский, как и А. Кох, — скорее, яркий литератор, нежели аналитик с вещим оком. Стилистика родственна, но поэтику свою Андрей Андреевич возводит к более благородной школе сопротивления режиму — не воровской, но диссидентской.

В советские годы Пионтковский был благополучным ученым, из хорошей научной семьи, по этапам, понятно, не ходил, на пересылках не чалился и жертвой карательной психиатрии не был. Но, собственно, его стилистическая претензия — задним числом вписать славное диссидентское прошлое не в собственную биографию, а в генеалогию нынешней либеральной мысли. Освятить именами Солженицына, Шаламова, Марченко, Синявского/Даниэля, с недавних пор — Новодворской.

В таком ракурсе «мусора» становятся уже не социальными, а — историко-политическими антагонистами.

Вообще, интересно проследить, как либеральное подсознание отягощается криминальной ментальностью, причем в унисон с обретением сектантских практик.

Взять хотя бы столь характерный для блатной лирики, сентиментальный и, во многом, фальшивый культ матери, который окончательно оформился в либеральном сообществе со смертью В. И. Новодворской. При жизни мамаша нередко раздражала, напрягала нелепыми поступками и высказываниями, о том, чтобы ей помочь, поддержать — не возникало и мысли. Но вот она умерла, и память о ней сделалась священной (при неизбывных нотах фальши), культ восторжествовал, любое упоминание в несакральном контексте — вызывает набор из проклятий и агрессии. «На ножи».

О двойном, тройном и далее везде стандарте сказано достаточно. Свойство это присуще адептам многих социальных практик, но для прогрессистов всего характернее. Объективность — это мы. Равно как эдакий вырастающий из снобизма социальный расизм-лайт: в отношении «креативного класса» к «быдлу-ватникам», москвичей к провинциалам и пр.

А вот что писал по схожему поводу классик Варлам Тихонович:

«Я не живу вашей жизнью, у меня жизнь своя, у нее другие законы, другие интересы, другая честность!» — так говорит блатарь.

Лживость блатарей не имеет границ, ибо в отношении фраеров (а фраера — это весь мир, кроме блатарей) нет другого закона, кроме закона обмана — любым способом: лестью, клеветой, обещанием…«

Шаламов в цитируемых «Очерках преступного мира» много сообщает об умении людей «воровского хода» ладить с начальством. Казалось бы, откуда взяться такой симфонии? Воровской закон декларирует невозможность сотрудничества с государством, у государевых людей первая задача — подавление, подчинение и перековка криминалитета. Однако вот, поди ж ты…

Но ведь это очень знакомая нам история: персонажи известного образа мысли, кляня начальство на все корки, аргументированно и убедительно, вовсе не прочь с этим начальством договориться на взаимовыгодных… Хоть по бизнесу, хоть по отдыху, хоть по пиару. Хоть с гражданским, хоть с силовым. Либерал — как правило, парадоксальный микс мизантропа и ловкого приспособленца.

В «антимусорских» инвективах Альфреда Коха наметился, однако, непривычный сдвиг — мизантропия обогнала приспособленчество. Эмоции зашкалили, позабылась заповедь Гершензона о власти, которую надо благословить, ибо своими ОМОНовскими штыками она защитит рублевские дворцы понятно от кого.

Такая откровенность — пусть на нерве и срыве — пробуждает даже некоторое уважение. И понимание. Правду не только говорить, но и выслушивать легко и приятно.

Фото Василий Шапошников/Коммерсантъ

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Вадим Трухачёв

Политолог

Сергей Удальцов

Российский политический деятель

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня