Культура

Великий мусорщик

Игорь Бондарь-Терещенко о книге Исая Кузнецова «Жили-были на войне»

  
3995
Великий мусорщик

Если вычеркнуть войну,

Что останєтся? Не густо.

Небогатое искусство бередить свою вину.

Д. Самойлов

А в общем, ничего, кроме войны!

Ну хоть бы хны. Нет, ничего. Нисколько.

Б. Слуцкий

Бывший сержант понтонных частей Исай Кузнецов (1916 — 2010) в мирное время стал прозаиком, драматургом, автором киносценариев таких памятных фильмов, как «Достояние Республики» и «Москва — Кассиопея», «Отроки во вселенной» и «Пропавшая экспедиция». Но, как оказалось, бывших солдат и офицеров даже младшего командного состава не бывает, и поэтому военная память настигла нашего героя уже в последние годы его жизни, когда он и составил книгу «Жили-были на войне» — из своих военных рассказов, воспоминаний и мемуарных записок о предвоенной и послевоенной молодости, о друзьях — Зиновии Гердте, Александре Галиче, Борисе Слуцком, Михаиле Львовском, Всеволоде Багрицком, Давиде Самойлове.

Предисловие к сборнику написал Денис Драгунский, которому в свое время довелось учиться у автора книги на семинаре драматургов при Центральном доме литераторов. «Кузнецов и Львовский объясняли нам, — вспоминает он, — что в драматургии есть запретные темы. Не в цензурном смысле, а в художественном. Например, одинокая мать с больным ребенком, брошенный детьми голодный старик, ослепший художник и тому подобные вещи, которые всегда вызывают сочувствие и выжимают слезу. Их использовать нельзя, не надо, нехорошо».

Тем не менее, «послевоенный» Кузнецов в своей книге рассказов-воспоминаний — нет, не выжимает слезу, но откровенно пишет на запретные, как правило, темы. Да так, что даже упомянутый автор предисловия с этим своим «нельзя, не надо, нехорошо» неожиданно перенимает барабанный ритм и рваный размер одного из фигурантов описываемого военного времени. Помните, самое известное у Слуцкого: «Лошади умеют плавать. / Но — нехорошо. Недалеко».

Кстати, именно в воспоминаниях Кузнецова о Борисе Слуцком сполна хватает так называемых запретных тем, а на самом деле — обычных откровенной, которые автор наконец-то мог себе позволить после того, как его друг и учитель окончил свой жизненный путь. Например, «стариковская» тема, когда о нужде и мучительных головных болях бравого поэта-фронтовика (майора) в неожиданно рваном свитере (но в орденах), с удивлением замечаемых молоденькими секретаршами редакций, не знал никто из близких Слуцкого. Или, скажем, «ослепший художник». Так могли назвать поэта только те, кто не понял смысла его выступления против Бориса Пастернака. В отличие от многих, заклеймивших автора «Доктора Живаго» за буржуйскую Нобелевскую премию, бывший фронтовик, которого вынудили-таки выступить в паре с Мартыновым, имел в виду как раз другое. Не премию для поэта, а поэта для премии, которого он хотел все-таки видеть гордостью своей страны, только и всего. Не поняли, корили до самой смерти, вынуждали к ненужным оправданиям в стихах: «Где-то струсил. И этот случай, / как его там ни назови, / солью самою злой, колючей, / оседает в моей крови».

В таком же «оправдательном» духе звучат у Кузнецова и мемуарные нотки в главе «До и после», как раз о вышеупомянутой предвоенной и послевоенной молодости. Они лиричны, подробны и неожиданны участием именитых в будущем друзей в связке с героями своих произведений: «Тогда-то Сева Багрицкий и принес из „Литературной газеты“ отпечатанное на машинке сообщение о том, как некий капитан Абаков был ранен в бою и его спас связной Квашнин. Конец истории с этой балладой я узнал от Галича уже после войны». Впрочем, даже враги народа у героев и персонажей Кузнецова — в данном случае, Зиновия Гердта — бывают любимы и даже оправданы, поскольку, скажем, бывали нежны с секретаршей, стреляющей нынче папироску у Никитских ворот: «- Ты славный мальчик, — говорит она. — Хороших людей на свете мало, очень мало. Одного я знала. О нем сейчас говорят плохо. Очень плохо. О хороших людях всегда говорят плохо… А он… Он был замечательный человек. Да… замечательный… — Кто же он, такой замечательный? — спрашивает Зяма. Она вскидывает голову и тихо, очень тихо, но едва ли не с вызовом произносит запрещенное имя: — Бухарин. Николай Иванович».

Наверное, прав был Михаил Кульчицкий — хоть и по-своему — когда писал о последствиях таких памятных событий: «Есть в наших днях такая точность, / Что мальчики иных веков, / Наверно, будут плакать ночью / О времени большевиков». И семнадцатилетний друг автора книги, поэт Давид Самойлов, пишет в его же воспоминаниях «не о будущих боях, не о гибели на речке Шпрее, не о том, что было главной темой тогдашних мальчиков, мечтавших, как Михаил Кульчицкий, о том, что «только советская нация будет и только советской расы люди», — нет, он пишет о палаче: «Шел палач, закрытый маской, — чтоб не устыдиться, Чтобы не испачкаться — в кожаных перчатках…»

Война у Кузнецова тоже другая и не такая замечательная, как предшествующие ей враги народов и палачи-полковники, правда, в белых, а не кожаных перчатках из его рассказа «Женщина». Это не бомбежки и окопы с атаками и отступлениями. Это именно жизнь во время войны, причем не в тылу, а как раз на передовой, что порой и кошмарна, и лирична, и даже инфантильна. О том, что так бывает, автору стало известно, в принципе, еще давно: «Когда в морозные дни января сорокового года из Карелии доходили слухи об отступающих батальонах, брошенной технике, о тысячах обмороженных солдат, когда читали сводки с финского фронта, непонятные по своей лаконичности и сдержанности, мы впервые подумали о войне не по шаблону. Оказалось, что не так уж крепка броня, не так уж танки наши быстры». А вот то, насколько война буднична, по-мещански пошла и совсем не героична, автору воспоминаний пришлось убедиться на своем собственном военном опыте.

Нет, Кузнецов никого не клеймит и ничего не восхваляет, вынося за скобки приглаженную действительность и заодно мусор из агитационной избы. Говорят, у него остался неопубликованный роман «Великий мусорщик», так вот, сам он даже в привычных фронтовых воспоминаниях выступает в роли этакого «мусорщика», а если точнее — «чистильщика» бронзовых монументов, покоящихся на горячих могилах нашей истории. Кто умирал? За что? Понятно, что «вспоминать» Кузнецов осторожно начал лишь в середине 60-х годов, но и тогда за такую «правду о войне» медалью вряд ли бы наградили. В его рассказах и очерках рутинно предаются фронтовому сексу за полбуханки хлеба с тушенкой и привычно, как рядовой по фамилии Говяда, закрывают своим задом пробоину в плотине. Полковой сапожник совершает героические вылазки на передовую, снимая валенки и сапоги с убитых, дабы снабдить бойцов обувкой, и неудивительно, что у него в землянке «частенько можно было увидеть и банку с американскими консервами, и пачку „Казбека“, и увесистый мешочек сахарного песку». Здесь стандартно расстреливают («лейтенант взмахнул руками, выставил их перед собой, будто защищаясь от готовившихся выстрелов») и посещают «героических ленинградских женщин» из рабочего батальона («женщина опустила гитару на койку и, безучастно взглянув на меня, спросила: — Раздеваться?»), спокойно ужинают в окружении крыс, лакомящихся оттаявшими трупами и философствуют на темы о том, что «при коммунизме должно быть введено вегетарианство» и «сохранятся ли при высшей форме социального общежития такие вещи, как половые извращения, в частности гомосексуализм».

Впрочем, это еще прифронтовые цветочки, а бывают еще откровенно должностные подвиги, то есть, конечно, преступления, о которых Кузнецов пишет, как всегда, с внимательной и мягкой страстью в духе Бабеля. «И тогда Тонька, топнув ножкой, произнесла еще раз свое „хочу!“ и, прижавшись щекой к щеке полковника, ласково-капризным тоном промурлыкала: — Ну прошу тебя, котенок, будь мужчиной! Сделай это для меня! — Ладно, — согласился растаявший Александр Кондратьевич и поцеловал ее в шейку. — Будь по-твоему».

Нужна ли нам такая война? Наверное, только в кино у Михалкова, где фашист гадит на головы советским воинам с высоты своего мессершмитного полета. У самого Кузнецова, правда, тоже хватает победного пафоса в духе Эренбурга, и тогда уж в гарнизонном гимне звучит неизбывный лиризм: «Мы ехали по залитому солнцем, увешанному флагами городу. Флаги висели в каждом окне, свисали с балконов, полоскались на фонарных столбах. Нет, не флаги — простыни, полотенца, просто белые тряпки». Об этом, в общем-то, все уже слышали.

Тем не менее, книга «Жили-были на войне» с приключенческими рассказами вроде «Маленького Талипова, фрау Шметерлинг и важного политического офицера» именно об этом — о неуслышанном, непонятом и необъяснимом, в общем-то, феномене бытовизма и заодно уж патриотизма в полевых условиях исторической правды. Автор, по сути, раскодирует две основные мифологемы военного бытописания — о том, что на войне, оказывается, не только умирали — героически, бесстрашно и радостно — но еще и просто жили, и даже в большинстве случаев, оказывается, выживали. Сам он, сержант дорожных войск, всю войну строил переправы. Теперь вот старается навести мосты между нами и памятью о том малогероическом в его пересказах времени.

Исай Кузнецов. Жили-были на войне. — М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015. — 351 с.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Юрий Болдырев

Государственный и политический деятель, экономист, публицист

Вадим Кумин

Политический деятель, кандидат экономических наук

Дмитрий Аграновский

Российский адвокат, публицист, политический деятель

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости НСН
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости Жэньминь Жибао
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня