Мнения / День в истории

Песни о Сталине

Виктория Шохина ко дню рождения вождя

  
6381
Иосиф Сталин, 1943 год
Иосиф Сталин, 1943 год (Фото: ТАСС)

Как-то в особняке Горького сидели за ужином Сталин и писатели. Владимир Луговской начал произносить избыточно комплиментарный тост в честь вождя. Но, увидев его каменное лицо, замолчал. И тут вдруг вступил Георгий Никифоров, находящийся в сильном подпитии: «Надоело! — закричал, — Миллион сто сорок семь тысяч раз пили за здоровье товарища Сталина! Небось, ему это даже надоело слышать…» Гости замерли. Сталин встал, пожал оратору руку: «Спасибо… правильно. Надоело это уже». Наверное, банальная лесть его к тому времени не тешила. Хотелось чего-то неординарного.

Между сатирой и одой

Существует догадка, что отчаянные стихи Мандельштама: «Мы живем, под собою не чуя страны…» (ноябрь 1933-го) Сталину понравились, особенно в той части, где: «А вокруг его сброд тонкошеих вождей,/ он играет услугами полулюдей, /Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет — /Он один лишь бабачет и тычет». Но вряд ли Сталину понравились «жирные пальцы», «тараканьи усища» и намек на то, что его мать изменяла отцу — «широкая грудь осетина» … И еще вопрос: кто решился показать вождю такие стихи? И что с этим смельчаком потом стало?

Пастернак, послушав про «кремлевского горца, душегуба и мужикоборца», сказал: «Это не литературный факт, но акт самоубийства, которого я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому». Мандельштам не послушался. И вскоре был отправлен в ссылку. Там, после всех страданий, после навязчивых и мучительных галлюцинаций (ему казалось, что его расстреляют), после попытки самоубийства, поэт решает восславить Сталина в надежде, что это его спасет. Он пишет длинную, темную, витиеватую «Оду» (январь 1937-го), из которой адресат вряд ли может извлечь что-то лестное для себя. Скорее — наоборот.

Он свесился с трибуны, как с горы, —
в бугры голов. Должник сильнее иска.
Могучие глаза мучительно добры,
густая бровь кому-то светит близко

То же можно сказать и о написанном вослед стихотворении «Если б меня наши враги взяли…» С известной кодой:

И налетит пламенных лет стая,

Прошелестит спелой грозой Ленин,

И на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь Сталин.

Вдова поэта, Надежда Мандельштам, предлагала последнюю строку читать так: «Будет губить разум и жизнь Сталин». Возможно, на уровне подсознания поэта так она и звучала. Но сколько надо безумной отваги, чтобы закладывать мину в строки, предназначенные для смягчения участи! Впрочем, стихи эти опубликованы не были, а стало быть, желаемого эффекта произвести не могли. Даже если и попали к Сталину.

Иосиф Бродский считал «Оду» Мандельштама «одним из самых значительных событий во всей русской литературе XX века. …Одновременно и ода, и сатира.После „Оды“, будь я Сталин, я бы Мандельштама тотчас зарезал. Потому что я бы понял, что он в меня вошел, вселился». Так оно и вышло: через год Мандельштама снова арестовали и отправили по этапу в лагерь на Дальний Восток. Оттуда он уже не вернулся.

Другие стихи

Пастернак писал иначе. Его парафраз Пушкина — «Столетье с лишним не вчера…"(1931) — наверняка вождю понравился:

Но лишь сейчас сказать пора,

Величьем дня сравненье разня:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни.

Равно как стихи, так сказать, прямого действия: «Мне по душе строптивый норов…», в которых Пастернак самым лестным — но не банальным! — образом сравнивает Сталина с «артистом в силе», с поэтом. И возносит его на немыслимую высоту: «А в те же дни на расстоянье за древней каменной стеной/ Живет не человек , — деянье: / поступок ростом с шар земной/ Судьба дала ему уделом предшествующего пробел. / Он — то, что снилось самым смелым, но до него никто не смел…» (январь 1936-го). Написано вроде бы по просьбе Бухарина, тогда редактора «Известий». Там они и были опубликованы 1 января 1937 года. А на первой полосе красными буквами знаменитое высказывание вождя: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее».

Но не только (а может, и не столько) стихами мог отличиться Пастернак перед Сталиным. Когда погибла жена вождя, Надежда Аллилуева (ноябрь 1932-го), он не стал подписывать коллективное соболезнование писателей. Написал от себя лично: «Присоединяюсь к чувству товарищей. Накануне глубоко и упорно думал о Сталине; как художник — впервые. Утром прочел известье. Потрясен так, точно был рядом, жил и видел». Так и было опубликовано в «Литературной газете», отдельно. И заметно. (Кстати, у Сорокина в «Голубом сале» Пастернак и Надежда Аллилуева — любовники).

В 1936 году Пастернак сочтет необходимым написать Сталину личное письмо в связи с известными словами о «лучшем, талантливейшем поэте эпохи»: «…горячо благодарю Вас за Ваши недавние слова о Маяковском. <…> Последнее время меня, под влиянием Запада, страшно раздували, придавали преувеличенное значение (я даже от этого заболел). <…> Теперь, после того как Вы поставили Маяковского на первое место, с меня это подозрение снято». Здесь много чего намешано, но больше всего, наверное, безотчетного страха перед завистью товарищей по цеху. И вера — вовсе не беспочвенная, нет! — в то, что Сталин поможет.

Пастернак «просто бредил Сталиным», говорила Надежда Мандельштам. Действительно, он и демонстрировал, и культивировал особую, интимную связь между собой и вождем «Я сперва написал Вам по-своему, с отступлениями и многословно, повинуясь чему-то тайному, что, помимо всем понятного и всеми разделяемого, привязывает меня к Вам». В стихах тоже: «Как в этой двухголосной фуге/Он сам ни бесконечно мал,/ Он верит в знанье друг о друге /Предельно крайних двух начал». А ведь Пастернак знал и видел, что творится вокруг. Значит, отказывался понимать? Или так действовала на поэта харизма вождя?

Харизма — политическое обаяние личности вне зависимости от результатов её действий. Ощущая себя воплощением коллективной воли, харизматический лидер склонен к еще большей самоуверенности, к чувству всемогущества и безнаказанности. Таким Сталин и был.

«Суровый, жесткий человек, /Не понимавший Пастернака», — так определял его Наум Коржавин. Но вождь понимал и Пастернака, и других сочинителей. Его действительно тянуло к художникам слова, но эту свою слабость (страсть) он реализовывал по-садистски. Звонил, например, Пастернаку и спрашивал, почему тот не заступается за только что арестованного Мандельштама. (На самом деле Пастернак заступался и за Мандельштама, и за сына и мужа Ахматовой.) Цену поэтам и цену своим звонкам Сталин знал. И наслаждался их страхом и восхищением.

Однако харизма, сколь бы сильна она ни была, действует не на всех. Отчасти это связано с личными обстоятельствами. Просчет Сталина именно здесь: он либо не должен был никого подвергать репрессиям, либо, говоря цинично, посадив, не выпускать, а род истреблять под корень. Ибо те, кто сидел, и их близкие, как правило, не подпадали под обаяние вождя (хотя были и подпадавшие). «Что делает монахиня?» — спрашивал Сталин про Ахматову. А она писала страшные стихи:

Я приснюсь тебе черной овцою

На нетвердых, сухих ногах,

Подойду, заблею, завою:

«Сладко ль ужинал, падишах?

Ты вселенную держишь, как бусу,

Светлой волей Аллаха храним…

И пришелся сынок мой по вкусу

И тебе, и деткам твоим?".

И понятно, почему Сталину не понравились её стихи «Слава миру», сочиненные в 1949-м, чтобы выпустили сына. Они были подчеркнуто декларативны, формальны. Сталин же хотел искренности.

Герой из сказки

Главный персонаж сказки «Тараканище» Чуковского напоминает Сталина - и усами, и повадками. Так её и воспринимали современники, а сам автор очень боялся преследований за сатиру на вождя. Притом сказка была написана, когда Сталин еще находился в тени, в 1921 году. Но как звучит!

Вот и стал Таракан победителем,

И лесов, и полей повелителем.

Покорилися звери усатому.

(Чтоб ему провалиться, проклятому!)

А он между ними прохаживает,

Золоченое брюхо поглаживает:

«Принесите-ка мне, звери, ваших детушек,

Я сегодня их за ужином скушаю!".

И как откликается в антисталинских стихах Мандельштама и Ахматовой! Из чего следует: возможности поэзии безграничны. Говорят, кстати, что Сталин сказку «Тараканище» любил и часто цитировал. И это, пожалуй, самое интересное.

Другая сказка у Твардовского, младшего современника великих поэтов. Он любил Сталина, как отца родного. (А кроме того, умел играть по существующим правилам.) В поэме «Страна Муравия» (1934−1936) Сталин появляется как сказочный герой — на вороном коне, в шинели, с трубочкой. Сделано мастерски:

Росла, невнятная сперва,

Неслась, как радио, молва,

Как отголосок по лесам,

Бежала по стране,

Что едет Сталин, едет сам

На вороном коне.

Здесь и трогательная подробность, придающая молве достоверность: «И будто он невдалеке / коня того поил в реке». И простодушно-мечтательный — такой русский! — расчет на то, что вождь-царь во всем разберется и примет меры: «В одном краю, в другом краю /глядит, с людьми беседует /и пишет в книжечку свою /подробно все, что следует». Встречи с этим сказочным Сталиным и ждет герой поэмы Никита Моргунок.

Стихотворение «О Сталине» (1952) тоже исполнено умело, с диалектикой. Вождь предстает в нем как выразитель мыслей и чаяний всех и каждого и в то же время как один из всех.

Отцом народов Сталина начали называть со второй половины 1930-х, в том числе и в стихах. Твардовский же заговорит о нем как об отце по-настоящему только после его смерти. А пока в заключительной части стихотворения «О Сталине» проступают лишь повадки главы рода:

Совет? Наказ? Упрек тяжелый?

Неодобренья горький тон?

Иль с шуткой мудрой и веселой

Сейчас глаза поднимет он?

Стоит сказать, что от Сталина Твардовский не отречется никогда. В самые антисталинские 1960-е годы в его кабинете на даче висел портрет вождя, закуривающего трубку, под ним — Некрасов, на другой стенке — Бунин

Цветаева о Сталине не писала. Но странным образом собратья-поэты чувствовали в ее просодии что-то подходящее для стихов о вожде. Так, Мандельштам в последних строках своего антисталинского стихотворения: «Что ни казнь у него, то малина. /И широкая грудь осетина» — увидел «что-то цветаевское» и хотел их отменить (свидетельство Эммы Герштейн). Еще любопытнее опыт Владимира Набокова. В том самом 1937-м в пародии на Цветаеву, в рваном ритме, с внутрисловными переносами, он воссоздаёт впечатляющий образ вождя:

Иосиф Красный, — не Иосиф

прекрасный: препре-

красный, — взгляд бросив,

сад вырастивший! Вепрь

горный! Выше гор! Лучше ста Лин-

дбергов, трехсот полюсов

светлей! Из-под толстых усов

Солнце России: Сталин!

Сказочные образы — даже вепрь, не говоря уже о Солнце России! — вполне могли Иосифу Виссарионовичу понравиться. Уж точно больше, чем стихи Мандельштама и даже Пастернака. (А вот товарищи по цеху, живи автор в СССР, накатали бы на него не один донос.)

… Да, дифирамбы с выдумкой явно нравились Сталину больше, чем затасканные славословия. Хотя кто знает, о чем он думал на самом деле. Ведь Никифорова, напавшего по пьяному делу на тост Луговского, в 1938-м расстреляли. Луговской же благополучно пережил репрессии.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Федор Бирюков

Политик, общественный деятель

Дмитрий Журавлев

Генеральный директор Института региональных проблем

Андрей Песоцкий

Доцент кафедры экономики труда СПбГЭУ

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы мэра Москвы
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня