Мнения

Псковский старец

Игорь Свинаренко: пятая беседа с отцом Александром

  
2500

Вниманию читателя — пятая часть беседы Игоря Свинаренко с отцом Александром. Ссылки на предыдущие части — 1, 2, 3 и 4.

Кому-то может показаться, что беседы наши с о. Александром идут как-то неровно, что мы ни с того ни с сего перескакиваем с темы на тему, и надо бы главы как-то упорядочить, по-другому нарезать — тут про детство, там про учебу в семинарии, дальше, там, про личную жизнь. Да, по-всякому можно все что угодно кроить и перекраивать. Но я тут привожу слова и мысли отца Александра в том порядке, в каком он их выражал, по ходу наших разговоров. Понятно, что, впервые увидев меня, он не мог же сразу начать говорить о глубоко личном. Хоть он и видит людей насквозь (и такое бывает не только у просветленных священников), но надо ж как-то присмотреться к собеседнику, испытать его, угадать, стоит ли тратить на него время. Которое отец Александр мне уделил не потому, что я такой умный, — было понятно, что я не только для собственного удовольствия и не из праздного любопытства с ним разговариваю, но выступаю в роли медиума, именно отсюда, как известно, термин mass media. Конечно, полно кругом духовной христианской литературы, читай не хочу, — но она чаще всего написана для своих, для внутреннего пользования в кругу воцерковленных. А простые светские люди часто не добираются до тех текстов. Я же автор не клерикальный, а светский, живу на границе этих миров, переходя из одного в другой, и пытаюсь про все это рассказать по простому, непредвзято, я не проповедую, не агитирую и не берусь никого ничему учить. Но, как бы то ни было, церковный мир интересен даже для атеистов, если они любопытны и интересуются устройством мира и жизнью людей. По мне так вообще очень интересны люди, которые всю жизнь читают, думают, вслушиваются в свои внутренние движения, разговаривают с людьми о том, что им кажется самым главным — кем бы они ни были. А что самое главное? Ну, с одной стороны, это разобраться со смыслом жизни и решить для себя, как и для чего следует жить. Разве нет? С другой же стороны — так и вовсе очень простой есть ответ на вопрос о главном. Крестины, венчание, отпевание — эти обряды касаются уж точно главного: жизни и смерти, продолжения рода. И вот представьте теперь себе человека, который 57 лет занимается самым главным в жизни — разве может быть так, чтоб он сам не менялся, не развивался, не становился глубже? Мудрей, наконец?

Церковный мир конечно велик и разнообразен, и всякое бывает с клириками, вон кто-то из них ездит на Мерсе с мигалкой по Москве и тонет в роскоши. Но это точно не про отца Александра, который провел жизнь в глухой провинции, служа простым людям, пытаясь их понять, утешить и что-то им объяснить, помочь им удержаться в рамках тысячелетней русской традиции.

Я раньше узнал вот еще про какую опасность, которой подвергся о. Александр в молодости: его вполне могли расстрелять, без суда и следствия. Он заснул на посту! В военное время, да к тому ж и в партизанском отряде. В тылу врага! Когда кругом фашисты!

— Как же вас угораздило на посту заснуть? Это ж какая ответственность… Люди надеялись на вас.

— Вот если бы ты, Игорек, в возрасте 16-ти лет прошел расстояние 30 километров, а потом тебя поставили бы после такого марш-броска на пост, — ты, конечно, тоже уснул бы, а я тебя поймал бы. И не простил бы…

— Да я так, для порядка просто спросил. Не для того, чтобы попрекнуть задним числом, — а чисто для порядка. Ответственность же должна быть. А так-то я понимаю.

— Тогда ленинградскую блокаду уже прорвали, и уже Красная армия около Старой Руссы была. Уже слышны были разрывы снарядов. Ситуация получше стала, к тому же я все-таки был очень молод — вот меня и пощадили. А потом, когда после мы пришли в Гатчину, а потом в деревню Холм, — там некоторых награждали. Дали и мне медаль «За оборону Ленинграда».

— Про это где-то писали, что это самая дорогая медаль у вас.

— Да, это — самая дорогая медаль. Потому что она была получена, понимаешь, за партизанскую службу…

— Вместо расстрела.

— Да, вместо расстрела.

— А несколько орденов у вас украли, я слышал. Как это было?

— Это было, понимаешь ли, дома. Наш дом был в Псковской области, Островской район. Брат двоюродный украл.

— И что, он их продал? Или что?

— А Бог знает, куда он дел. Он давно в могиле уже лежит. 1929 года рождения он, на два года моложе меня. Я про это уже и забыл, Игорек. А видишь, у тебя какая сильная память, что ты помнишь.

— Серьезный случай. Боевые награды — и украдены. Братом причем.

— А ты откуда про это узнал?

— Из интернета. Нет ничего тайного, что ни стало бы явным, батюшка. Такие дела.

— Ты по натуре, знаешь, понравился мне, если я был партизан, поставил бы тебя командиром полка.

— Да? Спасибо за оказанное доверие. Хотя я по другой части, всегда завидовал солдату Швейку, его армейской службе: у него же сплошные самоволки, пьянки, бабы, драки — широко жил! А Красная (советская) Армия мне представляется унылой и скучной, я в ней месяц пробыл и по ней не скучаю совершенно. Нет, полком бы я долго не прокомандовал…

Шутки шутками, но мы же понимаем, с кем я имею дело. Не раз уже по репликам отца Александра (которые я не все тут привожу, слишком личные пропускаю) я убеждался, что он видит меня насквозь, понимает обо мне что-то, про что никто не мог ему про меня рассказать. В этом нет ничего удивительного, я сам могу кого угодно разоблачить. Все ж таки 40 лет репортерствую, с тех самых 16-ти лет — именно в этом возрасте будущий отец Александр пошел партизанить.

Отец Александр меж тем достает старые фото.

— Вон молодой я, — в шляпе, стою перед семинаристами. Это 53-й год. А вот я — моряк.

— Хорош, хорош!

Этими фото хозяин как бы дает понять, что аудиенция подошла к концу. Мы заканчиваем беседу, пора расходиться: завтра рано вставать и ехать в храм Св. великомученицы Татианы.

Ранним утром Татьянина дня мы поехали в соответственный храм, это в пригороде Пскова.

Батюшек собралось с полдюжины. Они все годились нашему старцу в сыновья по своему молодому возрасту. Встретили его очень тепло. Некстати я подумал, что в нашем цеху стариками часто пренебрегают, журналистские кумиры моей молодости — почти все живы, но как-то их не привечают, и новая руководящая молодежь не очень им помогает, вот еще.

Началась служба.

Храм был полон. Собрались не только старушки, а было довольно много молодых интересных дам и даже девиц. Пришли и десантники, ветераны, мы, кстати, по пути из центра города проехали расположение Псковской десантной дивизии. У ворот там стоит памятник погибшим, в виде купола парашюта.

После службы отец Александр сказал проповедь, некоторые пассажи из которой, особенно про любовь, мне были уже знакомы, батюшка про это говорил в наших беседах. Мне даже стало казаться, что он это повторяет специально для меня, подозревая, что я, как отстающий, не усвоил материала.

После службы, после проповеди братия с семьями и прихожане особо близкие к жизни храма, и мы, московские гости, прошли в местный клуб, где были накрыты столы, — там была праздничная трапеза. Простая, небогатая, вскладчину.

Трапеза получилась домашняя, непринужденная, да и на кой нам гламур-то, — и очень теплая. Батюшки провозглашали «Многая ле-е-е-та!» И пели светские невинные песни про, например, любовь к матери, что, если у кого она пока жива, тот счастлив. Голоса, конечно, у священников роскошные, голосовые связки — это же музыкальный инструмент, концерт вышел отменный.

Я редко попадаю на такие вот незатейливые праздничные застолья в провинции, в бедных приходах. Жаль, что редко — это цепляет и запоминается. Для людей, которые собираются — это страшно важно, это очень сильно радует их, да просто счастье, они и не скрывают этого. Кто хочет знать жизнь простых, что называется, людей в России, тот уж должен как-то найти способ бывать на таких праздниках. И я еще думаю, что тыщу лет уже так живут православные; ладно, сейчас их поменьше, чем когда-то, но традиция эта тянется и живет X веков, и ее можно попробовать на вкус. Тысяча — это много, это трудно понять. Но я думал про то, что за сто-то лет ничего не изменилось в этом ритуале храмового праздника. Та же еда, те же напитки, такие же батюшки в рясах, такие же тихие матушки в платках и длинных юбках, без косметики на лицах, со спокойными незлыми глазами, такие же строгие богомольные старушки, которые подносят горячее пюре и нарезанный крупными ломтями хлеб… Сколько всего случилось, поменялось в России за последние 100 лет, не узнать просто страну! А что-то осталось неизменным, незыблемым. Есть вот живая традиция, нравится это кому-то или не нравится, — в нее можно войти и быть в ней. Это, знаете, такая стабильность — в хорошем смысле этого слова.

Отец Александр решил взять слово:

— Благодарю вас за гостеприимство. Я вспоминал про то, как Христос Спаситель у самарянки просил попить воды, а она говорит: ты, будучи иудеем, просишь у меня воды. А ведь иудеи не сообщаются с самарянами. Христос сказал: если бы ты знала, кто с тобою говорит, то ты сама просила бы у меня воды, и я дал бы воду живую, текущую в жизнь вечную…

Вот ко мне обращаются люди. «Помоги мне, батюшка, вот у меня пара детей, а муж, он ушел к другой и с ней живет». Ну что тут сказать? Ведь драться-то не пойдешь. Ссылаешься, конечно, на Бога… Я давал хорошие советы, которые принесли много пользы. Но я хочу сказать, что слова Христа, который говорил самарянке о живой воде, — они о благодати божьей. Кто стал верующим человеком и почувствовал любовь Христову, и приобрел эту любовь, тот понимает, что он не принадлежит земле, он понимает, что есть нечто стоящее, повыше земных законов. Он тоскует уже о Боге! О Боге тосковать нужно каждому человеку. Искать правду в чужих людях — это легко, а искать правду в себе — это тяжело. Смотришь на сучок в глазе брата твоего, а в твоем глазе бревна не чувствуешь. Лицемер, вынь прежде бревно из твоего глаза, а потом будешь думать, как вынуть сучок из глаза брата твоего. Религия — очень сложное понятие. Пока человек верует внешне, легкомысленно, он думает, что сложности в вере нет никакой. Но как только человек делает шаг к познанию Христа и хочет любить его и как-то исполнить заповеди, — то начинает чувствовать в себе борьбу. В которой не поможет никакая научная идея, никакие умственные философские взгляды. Мы молимся о том, чтоб найти Господа Бога в этой кратковременной жизни. И то, что мы с вами приобретем, и то, что мы с вами найдем в этой жизни, — мы унесем все туда. Наша душа все равно тоскует, будь миллионы у нас, миллиарды, будь потребность большая во всех благах земных, и, даже если мы как-то достигаем их, должны понимать что не в этом цель человеческой жизни. Только слова сына божьего Христа открывают человеку смысл человеческой жизни. Я много времени провожу в молитвах. Бывают минуты, когда думаю, что, если бы не Господь, я тоже бы был бомжом, тоже обанкротился бы, стал бы посмешищем. Но благодаря тебе, Господи, благодаря тому, что я люблю тебя и хочу любить, а ты любишь меня (кто во Христе, говорит апостол Павел, тот — новая тварь, старое все прошло, а теперь все новое) — не я живу, а живет во мне Христос.

Всех вас поздравляю с днем ангела и с праздником!

Выпили. Кто водки, кто кагора, кто пригубил только, а кто обошелся и водой.

После службы и банкета мы едем в Псков, и вечером по приглашению отца Александра идем к нему домой, на уже хорошо известную кухню. Садимся за стол, разговаривать. Отец Александр наливает чаю. Я пью и спрашиваю:

— А вот почему в пост нельзя пить чай?

— Как это?

— А я читал где-то, что чай и кофе нельзя пить в пост. Или это старые правила? Для монастыря?

— Чай и монашки пили, и знаю монашку, она пила кофе постом, с молоком, а молоко-то не коровье, а соевое.

— И водку же еще некоторые в пост пьют. Она же из растений, говорят… Отец Александр, а что чаще всего у вас спрашивают люди? Вот за все эти 57 лет службы — что запомнилось? Чего хотели люди от вас? Небось, интересуются — как жить?

— Сколько этих вопросов! Все не перечислишь.

— Да, но самое главное.

— Ну, например: «Напиться и потом похмелиться — хорошо ли это?» Ха-ха-ха…

— Так и спрашивают?

— Конечно, и ты вот про это хочешь спросить.

— Ну, если вы настаиваете, я могу выпить рюмку. Но сейчас я не очень готов к этому… Лучше чайку, с утра-то. Но если вы на меня наложите такую епитимью, тогда другое дело!

— Вот ведь как вывернулся! Хитрый…

— …Если будет такая епитимья — тогда придется, конечно, выпить.

Я так плавно подвожу к тому, чтоб рюмку махнуть, но отец Александр не откликается на мою уловку и говорит не о водке, а шире, о своем:

— Я вообще в жизни не накладывал ни на кого епитимью.

— Как так? Почему?

— А почему — не знаю. Так вот как-то получалось.

— То есть никаких взысканий не объявляли?

— Нет, никаких. Бывает, требуют батюшки, чтоб сколько-то поклонов кто-то отбил. Я ничего этого не делал. А убеждать — убеждал. Толковал: «Пока ты живешь, ты должен обдумать эту жизнь, она коротка. Жизнь как дар… Она непроста. Зачем епитимья? Возьмись сам за дело, контролируй сам себя и делай из себя сам лучшего человека». Вот.

— Вы ставите передо мной тяжелую задачу.

— А что же, ты приехал для того, чтобы я легкую задачу поставил тебе? Нет, хе-хе…

— А как вы решаете, что человеку нужно делать? Как вы даете советы?

— Я считаю, что мне помогает во всем этом Бог.

— То есть вы даже не размышляете, что ли? Отвечаете сразу, говорите, что приходит на ум?

— Я даже, бывает, другой раз, когда отвечаю, то сам не уверен в правильности своего ответа. То я казал или нет?

— Но, поскольку это не вы даете ответ, а просто озвучиваете то, что вам приходит, — то вы и не несете ответственности за сказанное? Как с этим?

— Нет, ответственности я, конечно, не несу. Но хочется, чтобы были и волки сыты, и овцы целы.

— Это надо тогда им пастуха съесть, волкам. Тогда они будут сыты и ни одна овца при решении вопроса не пострадает.

— Из тебя, Игоречек, хороший пастух будет.

Я, например, когда говорю перед Богом, то бывают моменты, когда я, понимаешь, чувствую внутренний импульс и благодарю Господа: если бы не ты, я тоже был бы в бомжах.

— А вы боитесь стать бомжом?

— А зачем же мне бомжем становиться? Мне хочется стать хорошим человеком.

— Но бомжи — это кто? В том числе и странники, калики перехожие, которые шли с котомкой не кого-нибудь — а Христа ради! (про то, что и сам Христос был, по сути, бомжом, нигде не был прописан, я уж промолчал). Они же, как божьи люди, ушли из мира, нет? Отказались от мирских удовольствий…

— Нет, ясно, понятно, что божьи люди, — но во что бомжи иногда превращаются?

— Я тоже, честно признаться, их не люблю, такие они непривлекательные…

— Их надо любить.

— Я понял, какую задачу вы ставите передо мной: полюбить бомжей. Но, боюсь, пока я не готов ее выполнить. Вот я думаю: может, они просто отчасти юродствуют? Может, они таким своим отвратительным видом хотят натолкнут нас на мысль, что материальный мир не очень интересен, не надо гнаться за матценностями? Прокомментируйте, если можно.

— Ясно, понятно, что у них есть степень юродства, есть! Может, небольшая, но есть. Даже если они не сознают этого. Без этого они не были бы бомжами.

— Они пьяные часто. И дерутся…

— Пьяные, да. Есть возможность выпить, вот и пьют.

— Да, бомжи, может, они действительно решили принять такое страдание на себя. Вот, они специально вызывают к себе нелюбовь, даже ненависть — они же грязные, противные.

— Я не знаю, может, они просто протестуют против мира всего.

— А может, там есть и религиозная составляющая? Может, они хотят думать: «Будем мучиться так, и, в конце концов, спасем душу! Они же помогают людям, те думают: посмотрите, какие они отвратительные, а мы (на их фоне) такие чистые, умные. Люди начинают любить себя и других, ценить то, что у них есть и меньше капризничают и ноют. Может так?

— Конечно, могут быть по мелочи и эти затронуты вопросы. Но, в основном это, понимаете, промысел Божий: раз человек не хочет жить по-хорошему, пусть живет бомжом. Если хорошее не нравится -- живи по-плохому. Выпивай, больше ничего (не делай).

— У них там женщины вроде наблюдаются, нет?

— Зачем я буду наблюдать?

— Ну как, интересно же, как они живут. У них все есть! Они выпивают, закусывают, на помойках же столько просроченной еды, даже есть ветчина и икра, и женщины есть. Они там живут как миллионеры, отдыхают, развлекаются, не ходят на работу!

— Эту идею не проповедуй.

— Правильно, батюшка, не буду. Это я с вами просто разговариваю. Закрывая тему бомжей (которую не я первый поднял), скажу, что, похоже, у них есть какая-то концепция. Иначе зачем им зимой сидеть в Москве? Можно поехать на Черное море куда-то, где тепло. Но они сидят тут, где холодно…

Он не комментирует. Ему, кажется, не нравится тема. Ну, я и закругляюсь.

Продюсер сериала — Наталья Глазова

Фото автора

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Михаил Ремизов

Президент Института национальной стратегии

Сергей Обухов

Член Президиума, секретарь ЦК КПРФ, доктор политических наук

Комментарии
Новости партнеров
В эфире СП-ТВ
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня