Секонд хэнд Светланы Алексиевич

Виктория Шохина об одной странности в списке финалистов «Большой книги"-2014

  
4416
Секонд хэнд Светланы Алексиевич

«Время секонд хэнд» Светланы Алексиевич (р.1948) — это последняя часть её проекта «Голоса Утопии», попавшая в список финалистов «Большой книги» этого года. Книга охватывает два периода нашей истории — 1991−2001 (часть первая), 2002−2012 (часть вторая). Цель/задача автора - показать homo soveticus и запечатлеть следы советской цивилизации. Замах серьёзный. С исполнением хуже. Предисловие и первая часть - в основном взяты из её давней, 1993 года, книги «Зачарованные смертью». То есть являются реальным секонд хэндом. Но это еще полбеды. Настоящая беда - в том ощущении неподлинности, которое остаётся после чтения этого вроде бы документального повествования, вроде бы verbatim и non-fiction.

Записанные на диктофон речи обыкновенных людей поражают

воображение - люди говорят, как пишут. Причем пишут публицистику: «Страна покрылась банками и торговыми палатками»; «Горбачевские годы… Свобода и купоны. Талоны… купоны…»; «Советское время… У Слова был священный, магический статус. И по инерции на интеллигентских кухнях еще говорили о Пастернаке, варили суп, не выпуская из рук Астафьева и Быкова, но жизнь все время доказывала, что это уже неважно…» «Геополитика пришла к нам в дом. Россия распадается… Скоро от империи останется одно Московское княжество…» Вероятность того, что Алексиевич встречались, как на подбор, именно такие особые обыкновенные люди, ничтожно мала. Кроме того, в записанных рассказах на удивление много анекдотов. Повальная любовь интервьюируемых Алексиевич к анекдотам тоже сомнительна.

Или вот такой приём: рассказ в рассказе. Женщина, у которой в Чечне погибла дочь («Олеся Николаева — младший сержант милиции, 28 лет»), вдруг начинает пересказывать историю бывшего офицера, встреченного в электричке. Пересказывает от его имени и в художественных подробностях: «Стоит старый чеченец и смотрит: нас полная машина дембелей. Смотрит и думает: нормальные русские парни, а только что были автоматчики, пулеметчики… снайперы…», — это будто бы бывший офицер так ей рассказывал. И при этом саморазоблачался: «Можно многое себе позволить… Ты — пьяная скотина и у тебя оружие в руках. В голове — один сперматозоид… …Работа палаческая… Умирали за мафию, которая нам еще и не платила». Поверить в то, что всё это воспроизводит несчастная мать, очень трудно.

Вот другая несчастная мать; она говорит о невероятно любимом сыне, в 14 лет покончившим с собой. И - уснащает свой рассказ множеством стихотворных цитат — от обэриута Введенского до Высоцкого. Читает стихи и «Василий Петрович Н., член коммунистической партии с 1922 года, 87 лет» (в версии 1993 года — с 1920 года, но это пустяки). «Умирали ради него [ради будущего], убивали. Крови было много… и своей, и чужой… «Иди и гибни безупречно! / Умрешь недаром — дело прочно, / Когда под ним струится кровь…», «То сердце не научится любить, которое устал ненавидеть… » Он же наизусть воспроизводит пассаж из романа «Что делать?», своего любимого. Видимо, для придания разговорной живости этой слишком уж литературной речи вставлены то здесь, то там ремарки: «Из-за кашля опять неразборчиво»; «Почти кричит»; «Удивленно» и т. п. Но это мало что меняет.

Ошибки в мелочах тоже свидетельствуют против подлинности.

Например, москвичка говорит: «Бабушка просила похоронить ее на Хованском кладбище, но без взятки туда не пробиться, кладбище старое, известное…» Однако любой москвич (в отличие от жителя другого города) знает, что Хованское кладбище — не старое, а, по московским меркам, новое, организовано в начале 1970-х.

Вот некто неизвестный («Из уличного шума и разговоров на кухне (2002−2012)») рассказывает о том, как он, отвечая на призыв Егора Гайдара к «москвичам, всем россиянам, которым дороги демократия и свобода», пошёл к Белому дому и там вроде бы таскал раненых. Однако те, кто отвечал на призыв Гайдара, не могут не знать, что призывал он прийти и спасать демократию не к Белому дому, а к Моссовету.

А вот русская беженка из Абхазии: «Рано-рано проснулись от грохота. По нашей улице шла военная техника. […] Одна машина затормозила возле нашего дома. Экипаж русский. Я поняла — наемники». То есть русская девушка называет русских солдат — наёмниками, но почему-то бежит в далёкую незнакомую Москву, бросая родную мать в Сухуми. Злые люди не разрешают ей взять в самолёт даже мамины пирожки (!), а рядом грузят чемоданы и большие коробки «товарища майора». Всё очень пафосно и неправдоподобно.

Homo soveticus предстаёт со страниц этой книги в лучшем случае безнадёжными лузером. Он гордится честной бедностью, новой жизни не знает, её не принимает и знать не хочет. Для него

чтение «Доктора Живаго» и др. - главное в жизни. Один из совершенно невероятных эпизодов книги — молодая женщина с больным ребёнком в больнице: «У меня всегда был под мышкой „Архипелаг ГУЛАГ“ — я его в ту же минуту открывала. На одной руке умирает ребенок, а в другой — Солженицын. Книги заменяли нам жизнь. Этот был наш мир».

Чаще же этот homo soveticus — редкостный подонок и сволочь. Например, переживший оккупацию еврей (в Белоруссии) рассказывает, как он впервые услышал слово «жид» - именно от советских людей, своих соседей. И советские крестьяне на евреев доносили. И советские партизаны над евреями издевались… Нет, немцы, конечно, тоже присутствуют — всё-таки война, гетто, — но как-то по касательной. А некоторые даже проявляют человечность: так, один немец, поняв, что мать рассказчика — русская, посоветовал ей не прыгать в общую яму-могилу.

Бывший энкавэдэшник-палач вспоминает: «…на войне я отдыхал. Расстреливаешь немца — он кричит по-немецки. А эти… эти кричали по-русски… Вроде свои… В литовцев и поляков было легче стрелять. […] Мы все в крови… вытирали ладони о собственные волосы… Иногда нам выдавали кожаные фартуки… Работа была такая. Служба».

А вот и лихие 90-е, в вспоминания о которых почему-то вмешивается Сталин: «Каждое утро во дворе находили труп, и уже мы не вздрагивали. Начинался настоящий капитализм. С кровью. Я ожидал от себя потрясения, а его не было. После Сталина у нас другое отношение к крови… Помним, как свои убивали своих…»

Сегодняшний день не лучше. Армянка, беженка из Баку, говорит дочери, которая хочет «походить по Красной площади». — «Туда не пойдем, доченька. Там — скинхеды. Со свастикой. Их Россия — для русских. Без нас».

По Алексиевич, мы — фашисты, бандиты, стукачи, палачи, иногда жертвы или идиоты с томиком Солженицына под мышкой… Это такой сильно ношеный секонд хэнд из мифологии, которую принято называть либеральной. Предисловие к книге Алексиевич назвала «Записки соучастника», вроде бы смиренно признавая, что она — тоже homo soveticus. Но это всего лишь еще один художественный приём, ничего по сути не меняющий. Скорее — усугубляющий дело. Потому что перед читателем не verbatim и не non-fiction, а беллетризованная публицистика, за которой проступает глобальная — пропагандистская — неправда. И то, что это сочинение попало в список финалистов «Большой книги», можно счесть простым недоразумением. (А разговоры о Нобеле в связи с Алексиевич просто смешны. Даже если их ведут добропорядочные немцы.)

И напоследок случай из жизни. Одна американская журналистка, Janet Cooke, опубликовала очень трогательную историю про 8-летнего героинового наркомана. Мальчика все жалели, а Janet Cooke дали престижную Пулитцеровскую премию в номинации «За очерк» («for Feature Writing»). Потом выяснилось, что мальчика-то не было — журналистка его просто придумала. Премию пришлось вернуть.

Фото: обложка книги"Время секонд хэнд" Светланы Алексиевич

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Павел Грудинин

Директор ЗАО «Совхоз им. Ленина»

Валентин Катасонов

Экономист, профессор МГИМО

Дмитрий Аграновский

Российский адвокат, политический деятель

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня