Печальный сатирик

9 августа 1895 года родился великий русский сатирик Михаил Михайлович Зощенко.

В двадцатые-тридцатые годы он был так популярен, что боялся ходить по улицам, его все узнавали. Писатель оправдывался: граждане, вы ошиблись, я не Зощенко, я — Бондаревич. Почти что Бондаренко, так что по псевдониму почти мой однофамилец. Впрочем, он и почти что мой земляк. Хоть и родился в Петербурге, но Архангельск и русский Север очень много значил в его жизни. Он приехал в Архангельск в начале октября 1917 года, будучи офицером.

Там же, в Архангельске, Михаил Зощенко и начал писать свою великолепную прозу, первые рассказы «Актриса», «Мещаночка» и «Сосед». Журналист Л. Гендлин слышал от Зощенко историю его жизни в краю вечной мерзлоты. Поморы ему нравились. В Мезени Зощенко встретил Ладу Крестьянникову, муж которой пропал без вести в море. Лада не верила в его гибель и ждала. Зощенко попросил Ладу разделить с ним одиночество. Но Лада сказала: «А что будет потом? Пройдет восторг первых ночей, наступит обыденность, вас потянет в Петроград или Москву». Но Зощенко не мог отвести глаз от этой женщины — ему нравилась ее походка, певучая образная речь и то, как она убирала, стирала, готовила. Она не жаловалась на судьбу, не роптала, все делала легко и с удовольствием. Когда засыпали дети, она брала в руки старую гитару и пела старинные песни и романсы. Михаил Михайлович не мог понять, откуда она брала силы. Отец Лады был священником в Пскове, его с женой расстреляли в Кронштадте большевики. А Лада с тремя сыновьями была сослана в Архангельск. Позже он встретит Ладу на лагерном пункте, даже хотел написать повесть о женщине-лагернице.

Не станем отделять Михаила Зощенко, как делают многие, от русской литературной линии.

По сути, он продолжил по-своему, по-зощенковски, чеховскую линию, соединив ее с линией Аверченко. Или же, как писала в стихах ценитель таланта Зощенко Юнна Мориц:

Если б открыл Менделеев

элемент мировой печали,

это была бы формула,

слившая две улыбки —

Зощенко и Джоконды.

И эта печаль сопровождала его всю жизнь, при всех успехах и неудачах. И рядом шли его афоризмы: «В мужицкой стране должен править мужик. Интеллигент повернет на Запад».

В наше время эта зощенковская линия была по своему продолжена бытовыми рассказами Сергея Довлатова в эмиграции. У нас в России я бы назвал продолжателем Зощенко прозаика Юрия Полякова с его искрометным юмором и незлобливой сатирой.

При всем своем ироничном взгляде на мир, Михаил Зощенко был офицером, с юности до конца дней своих, боевым офицером, советским офицером. Что меня всегда поражало, в отличие и от Анны Ахматовой, и Бориса Пастернака, и многих других писателей, (которых я не осуждаю, понимая их тревоги и заботы, не каждый в душе — офицер), он никогда не каялся, если не считал себя виновным. Именно по-советски не побоялся противостоять всей государственной машине.

Даже после знаменитого ждановского постановления, когда поводом послужила перепечатка журналом «Звезда» детского рассказа Михаила Зощенко «Приключения обезьяны» (1945) из другого детского журнала, в котором властями был усмотрен намек на то, что в советской стране обезьяны живут лучше, чем люди, когда все писатели дружно осуждали своего товарища, на писательском собрании Михаил Зощенко смело заявил, что честь офицера и писателя не позволяет ему смириться с тем, что в постановлении ЦК его называют «трусом» и «подонком литературы».

Надо же, в 1946 году не побоялся отрицать постановление ЦК КПСС, и по большому счету Сталин ничего с ним не сделал. Может, даже и зауважал. В дальнейшем Михаил Зощенко также отказывался выступать с ожидаемым от него покаянием и признанием «ошибок». Уже после смерти Сталина, в 1954-м, на встрече с английскими студентами Зощенко вновь изложил свое отношение к постановлению 1946 года, после чего травля началась по второму кругу.

Его жена, Вера Владимировна Зощенко вспоминала: «Помню конец 18-го года… Михаил приехал с фронта гражданской войны… Пришел ко мне… Он очень любил меня тогда… Пришел первый раз в валенках, в коротенькой куртке, перешитой собственноручно из офицерской шинели… Топилась печка, он стоял, прислонившись к ней, и я спросила: — Что для Вас самое главное в жизни? — Я, конечно, рассчитывала, что он ответит: — Конечно, Вы! Но он сказал, — Конечно, моя литература! Это было в декабре 1918 года. И так было всю жизнь».

Он жил литературой, и поэтому в каком-то смысле был счастливым человеком, всю жизнь занимался любимым делом. Потому и к разгромам критическим относился насмешливо, по-зощенковски.

Во время встречи писателя Юрия Нагибина с Михаилом Зощенко зашел разговор о том, почему для разгрома Михаила Михайловича выбирали какие-то незатейливые детские рассказы, вроде безобидного рассказа «Приключения обезьяны». Нагибин вспоминает: Зощенко ему сказал: «А никаких „опасных“ вещей не было. Сталин ненавидел меня и ждал случая, чтобы разделаться. „Обезьяна“ печаталась и раньше, никто на нее внимания не обратил. Но тут пришел мой час. Могла быть и не „Обезьяна“, а „В лесу родилась елочка“ — никакой роли не играло. Топор навис надо мной с довоенной поры, когда я опубликовал рассказ „Часовой и Ленин“. Но Сталина отвлекла война, а когда он немного освободился, за меня взялись».

Нагибин: «А что там криминального?»

Зощенко: «…вы помните хотя бы человека с усами».

Нагибин: «Который орет на часового, что тот не пропускает Ленина без пропуска в Смольный?»

Зощенко кивнул: «Я совершил непростительную для профессионала ошибку. У меня раньше был человек с бородкой. Но по всему получалось, что это Дзержинский. Мне не нужен был точный адрес, и я сделал человека с усами. Кто не носил усов в ту пору? Но усы стали неотъемлемым признаком Сталина. „Усатый батька“ и тому подобное. Как вы помните, мой усач — бестактен, груб и нетерпяч. Ленин отчитывает его, как мальчишку. Сталин узнал себя — или его надоумили — и не простил мне этого».

Нагибин: «Почему же с вами не разделались обычным способом?»

Зощенко: «Это одна из сталинских загадок. Он ненавидел Платонова, а ведь не посадил его. Всю жизнь Платонов расплачивался за „Усомнившегося Макара“ и „Впрок“, но на свободе. Даже с Мандельштамом играли в кошки-мышки. Посадили, выпустили, опять посадили. А ведь Мандельштам в отличие от всех действительно сказал Сталину правду в лицо».

В заключение беседы Нагибин посоветовал Зощенко: «А вы написали бы просто «какой-то человек».

Зощенко: «Это никуда не годится. Каждый человек чем-то отмечен, ну и отделите его от толпы. Плохие литераторы непременно выбирают увечье, ущерб: хромой, однорукий, кособокий, кривой, заика, карлик. Это дурно. Зачем оскорблять человека, которого вовсе не знаешь? Может, он и кривой, а душевно лучше вас».

В посмертном двухтомнике Зощенко усатый грубиян все-таки превратился в «какого-то человека». Таким нехитрым образом редактор защитил или Сталина или самого Зощенко от лишних инсинуаций.

Думаю, так все и было. Сталин никогда не занимался личной местью, он отрицал Андрея Платонова («талантливая сволочь»), недолюбливал Ахматову и Зощенко, но не отправлял их в лагеря. Жили, писали, в блокаду Зощенко и Ахматова были отправлены в эвакуацию, редко, но печатались. Всеми репрессиями занималась скорее обслуга Сталина. Даже у Мандельштама могла быть другая судьба, признай Борис Пастернак в разговоре со Сталиным его мастерство.

Когда говорят о критике писателя, забывают сказать и о его творческой судьбе. Уже в период с 1929 по 1932 годы вышло собрание его сочинений в шести томах. Всего же с 1922 по 1946 годы насчитывается 91 издание и переиздание его книг. В 1943 году ему предложили должность редактора всесоюзного популярнейшего журнала «Крокодил». Как-то это не похоже на репрессии.

Даже после ждановского постановления он успешно занимался переводами. После смерти Сталина Зощенко восстановили в Союзе писателей. В декабре 1957 года ему удалось выпустить книгу «Избранные рассказы и повести 1923−1956».

Впрочем, и Михаил Зощенко из себя жертву никогда не делал. Писал и работал, и в годы войны, и после войны, до самой смерти. Даже похоронили его не в Ленинграде, а в Сестрорецке в июле 1958 года. Не знаю, уж чего опасались в годы оттепели чиновники?

По крайней мере, Сестрорецку есть чем гордиться! Незадолго до кончины Михаил Михайлович сказал: «Литература — производство опасное, равное по вредности лишь изготовлению свинцовых белил».

Так это было, есть и будет во все времена, а особенно в России.