Культура

Молчание негатива

Максим Гуреев о выставке фоторабот Михаила Пришвина

  
1481
Беломорканал. 1933. Из коллекции Государственного литературного музея
Беломорканал. 1933. Из коллекции Государственного литературного музея (Фото: Михаил Пришвин/МАММ/mamm-mdf.ru)

Рукописи не горят. Тут и спорить не о чем. И даже тот факт, что Николай Васильевич спалил свой второй том «Мертвых душ», лишь эту незыблемую максиму подтвердил, как и всякое (особенно такое!) исключение.

А еще рукописи вопиют. В том смысле, что, попадаясь на глаза, вне зависимости от качества, заключенного в них текста (постижение этого самого качества произойдет позже), они настойчиво требуют к себе пристального читательского внимания. И это вполне естественная человеческая реакция — прочитать обнаруженный и никем никогда не читанный ранее текст.

А вот как быть с негативами?

Печатать с них фотографические карточки — напрашивается единственно правильный ответ. Стало быть, негатив сам по себе молчит, безмолвствует, тая в себе нечто такое, что не лежит на поверхности и не требует к себе пристального зрительского внимания. Он вообще ничего не требует!

С этой достаточно сакраментальной мыслью я и пришел на выставку «Михаил Пришвин. Фотографии и дневники. 1929 — 1936» в МДФ (МАММ).

Знакомство с Пришвиным-фотографом началась лет десять назад, когда, снимая про Пришвина-писателя документальное кино, я приехал в Подмосковное Дунино, где он жил с 1946 по 1954 год.

Справедливости ради следует заметить, что тогда поездка, в моем понимании, не предвещала никаких открытий, благо «Кладовая солнца», «Лисичкин хлеб», «Ребята и утята», да «Дедушкин валенок» были читаны еще в далеком пионерском детстве, и ничего кроме трогательной, до довольно поверхностной ностальгии на том (десятилетней давности) этапе не вызывали.

Однако все изменилось ровно в ту минуту, когда в рабочем кабинете писателя рядом со столом, за которым создавались упомянутые выше, а также иные известные произведения, я увидел фотоувеличитель Leitz Wetzlar и фотоаппарат ФЭД.

Стало быть, возникла возможность рассказать о совершенно неизвестной широкому кругу читателей страсти этого во многом загадочного и странного человека, писавшего о природе и ведшего тайные антисоветские дневники, обожавшего охоту и легковые автомобили, обитавшего в писательском доме в Лаврушинском переулке и посещавшего в 1933 году Соловки.

Известно, что первые фотографические опыты М.М.Пришвина относятся к 1907 году, когда карточки были сделаны на чужую форматную камеру. Результаты превзошли все ожидания писателя, он осознал, что фотография — это продолжение его литературной деятельности.

Собственную же камеру Михаил Михайлович приобрел лишь в 1925 году. Скорее всего, это была Leica I, тогда эти немецкие фотоаппараты были в СССР в свободной продаже, да и являлись они единственными узкопленочными камерами.

Но дальше — больше. В ноябре 1930 года писатель заключил договор с издательством «Молодая гвардия» на публикацию книг «Охота с камерой». Тогда же через Наркомторг СССР Пришвин получил еще одну Leica I, но уже с тремя сменными объективами, что выдвигало писателя в ряд фотографической элиты того времени, ведь лишь немногие советские фотокоры (Б.Игнатович, А. Родченко, А. Шайхет, И. Шагин, Я. Халип) были так технически оснащены.

Из воспоминаний М.М.Пришвина: «И вот у меня фотографический аппарат. Я применяю его для изображения действительности, в том смысле, как и я сам, художник слова, существую для свидетельства. К моему несовершенному словесному искусству я прибавляю фотографическое изобретательство для создания мало-помалу художественной формы наиболее гибкой для изображения текущего момента жизни».

Тому, как писатель изобразил «текущий момент жизни» и посвящена выставка в Московском Доме Фотографии.

Наиболее известной из представленных здесь серий является, безусловно, «Как били колокола», снятая М.М.Пришвиным в январе 1930 года в Троице-Сергиевой Лавре. Тогда в составе киногруппы писатель был допущен к процессу фотофиксации этого варварства.

Недоэкспонированные, с плавающим фокусом карточки как нельзя лучше передают ощущение январской стужи, безысходности и мрачной безнадежности всего происходящего. Казалось бы, тут в пору возопить от ужаса всего этого апокалипсиса, но нет, негатив безмолвно напитывается светом, полутонами сквозь промерзшее стекло цейсовского объектива Elmar, в точности фиксируя с превеликим трудом выставленные окоченевшими на морозе руками расстояние и выдержку.

Лиц тут почти не разглядеть, они либо смазаны, либо слишком мелки на фоне огромных колокольных глыб и гор битого кирпича, либо затаились в шарфах, поднятых воротниках или шапках-ушанках. В результате картина складывается гнетущая, а клубы пара, вырывающиеся изо ртов удалых молотобойцев, крушащих все на своем пути, добавляют ей какой-то сюрреалистичности.

И сразу представляешь себе Михаила Михайловича, который здесь, скорее всего, в сопровождении сотрудника ОГПУ (как без него?) блуждает между этих людей и обломков колоколов, совершенно оглушенный ревом толпы, треском тросов, грохотом бревен, ударами десятков кувалд, и потому не слышащий ни рева этой толпы, ни треска тросов, ни грохота бревен, по которым стаскивают колокола, ни ударов десятков взлетающих к низкому серому небу кувалд.

Немые фотографии Пришвина.

Кажется, что в них нет ни боли, ни страсти, ни отношения, ни пафоса, но полуобморочная отстраненность человека, пальцы которого примерзли к металлическому корпусу Leica I, за который можно и спрятаться в случае необходимости.

Серии «Уралмашстрой», «Дальний Восток» и «Беломорско-Балтийский канал» столь же немногословны. Рассматривая эти карточки, невольно вспоминаешь слова Пришвина «к моему несовершенному словесному искусству я прибавляю фотографическое изобретательство для создания мало-помалу художественной формы». Вспоминаешь и тут же задаешь себе, вероятно, «неудобный» вопрос — а в чем заключена эта художественная форма? В безмолвии? В отстраненности?

Но как может писатель безмолвствовать?

Право, парадоксальная ситуация!

Для меня все сошлось в фотосерии М.М.Пришвина «Соловки» 1933 года. Здесь впервые на фоне великого северного безмолвия я увидел человека, его лицо, его глаза — опять не всегда в фокусе, не всегда идеально с точки зрения экспозиции и освещения, но почувствовалось отношение, попытка уйти от стереотипа «снять, чтобы было», небоязнь подойти с фотоаппаратом к предмету съемки близко.

Почти в эти же годы классик жанровой фотографии Роберт Капа скажет: «Если твои снимки недостаточно хороши, значит, ты был недостаточно близко».

Конечно, об этих словах Капы, находясь на территории расформированного к тому моменту и переданного Беломорбалтлагу Соловецкого Лагеря Особого Назначения, Пришвин не мог знать. Впрочем, это и понятно, ведь в достаточной близости к нему тогда находились сотрудники лагерного начальства, а он к ним, что для фотографии как таковой оказалось делом весьма положительным.

А что же при этом негатив?

Он в очередной раз промолчал.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Вадим Трухачёв

Политолог

Сергей Удальцов

Российский политический деятель

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня