Культура / Русский мир

Чернорабочие слова: от Эренбурга до Юнны Мориц

Дмитрий Юрьев о подвиге упрощения и грехе примитива

  
2920
Чернорабочие слова: от Эренбурга до Юнны Мориц
Фото: Обложка книги «Илья Эренбург. Война. 1941−1945»

«Чернорабочими победы» назвал Илья Эренбург сапёров. «Чернорабочие… Может быть, в другом мире это слово звучит обидно. Мы — страна труда, и нет для нас выше чести, чем быть рабочим», — так закончил Эренбург свою заметку о сапёрах, одну из тысяч, написанных им в годы Великой Отечественной, и мне кажется, что это «мы» у него вырвалось неспроста. Потому что был он, конечно, одним из самых самоотверженных «чернорабочих слова» на полях той войны.

Небольшая книга, в которой процентов десять его тогдашней «чёрной работы» — «Илья Эренбург. Война. 1941−1945» — обжигает. Не только содержанием, но и — трудно подобрать слово — с точки зрения профессии, что ли. Думаю, многим из нас — «диванных экспертов», «криэйторов», всех тех, кто гордится удачно подобранными формулировками — стоит склонить головы перед памятью этого Мастера, для которого совершенно гениальные находки, точнейшие формулировки, мемы куда там тому Бобруйску, — в общем, весь этот совершенно удивительный, ярчайший креатив — это ни что иное, как дрова, без счёта зашвыриваемые в топку общего, одного на всю страну, огромного паровоза великой Войны.

Эренбург — человек, а все люди — грешники. Но, ergo ни ergo, —рефлексирующий и, несомненно, исполненный творческого самолюбия писатель в эти годы не думал ни о чём, кроме того, что нужно поддерживать накал огня ненависти к нацизму. К абсолютному злу, пришедшему на нашу землю. На нашу Землю. Ну, может быть, на секунду задумался о судьбе чернорабочего — и вырвалось это «мы» в заметке о сапёрах. Но колоссальные и такие нужные усилия свои он ежедневно отдавал делу Победы — не сомневаясь, не задумываясь, не пререкаясь, не примеривая на себя будущую Славу.

Которой ему, кстати, не досталось. В первые дни апреля 1945 г., незадолго до начала Берлинской операции, Сталин надиктовал партийному идеологу Александрову тезисы статьи «Товарищ Эренбург упрощает» — о том, что на самом деле не стоит так уж однозначно переносить нашу ненависть к Гитлеру на немецкий народ. Дело понятное — нужно было думать о послевоенном управлении оккупированной Германией, а Эренбургом немцы уже детей пугали (да и было чем). Сам пропагандист сначала попал в небольшую опалу — ну и потом никогда уже и никто не вспоминал о нём, как об одном из двух «личных врагов Гитлера» в этом — творческом — цеху (первый из этих двух — Юрий Левитан — официально остался в народной памяти как один из символов Войны и Победы).

Но хотя — и почти наверняка — сам Эренбург об этом думал и тяжело переживал, но — опять же почти уверен — о своей роли «чернорабочего» он не пожалел и ни на какую другую её бы не поменял. Даже если бы его имя вообще забыли бы и стёрли из памяти поколений. Потому что речь тогда шла о вещах слишком простых. Упрощённых до последнего предела. О добре и зле. О жизни и смерти. О Боге и дьяволе. Вот это вот предельное «упрощение», вот это чувство последней черты, вот эта ярость к любым попыткам затушевать, загладить, усложнить, обусловить войну с нацизмом какими угодно соображениями культуры, выгоды, интеллигентского самообмана, западной «европейской солидарности», — вот это было стержнем служения Эренбурга, интеллигентного богемного еврея, чьим именем русские солдаты называли танки и чьи статьи партизаны вырезали из газет, прежде чем пустить драгоценную бумагу на самокрутки.

Таких «упростителей» принято в нашем сложном мире презирать — а то и ненавидеть. Уверен в том, что в среде «мастеров слова» в те времена Эренбурга было принято — ещё до статьи в «Правде» — поругивать за «упрощение». Как можно было скатиться от «Хулио Хуренито» до вот этого вот «Убей немца»? — ну право слово, это уже не тот Эренбург, разве можно так обращаться со своей литературной репутацией?

Так сегодня принято травить Юнну Мориц — только сегодня эта травля подлее, потому что в той среде, где она (травля) сегодня процветает, это — позиция торжествующего и наглого большинства. Скажу одно — именно в тот момент, когда некий бывший придворный «начальник дискурса», из экс-диссидентов-«письмовождителей», накоментил мне в ленте фэйсбука что-то про «безумную старушку» (я тогда «перепостил» один из многих её обжигающих, гранатомётных стихов), я окончательно перевёл его из своего собственного списка «хитровывернутых интеллигентов» в список мерзких старикашек-предателей.

Юнна Мориц тоже упрощает — предельно, не щадя себя. Ни возраста, ни нервов, ни литературного имени. Она — «поэтка», уже давно оставшаяся в памяти поколений (причём именно во множественном числе) благодаря десятку-другому пронзительных и вневременных стихотворений, — она сегодня самый настоящий «чернорабочий слова». Она — кочегар у паровозной топки, она швыряет — лопату за лопатой — свои горящие строчки, она талдычит, как Эренбург свои «убей немца», вот эту вот всю такую упрощённую «русофобию» и опять, опять и опять «Гитлера» — потому что, как последний кочегар, давно забыла про профессиональный «гамбургский счёт» и «литературную репутацию». Потому что время такое — чертей гонять. (Ха-ха, как смешно). Чертей гонять. Настоящих. Бесов. Духов злобы и людоедства.

В разные временя находятся разные люди, которые упрощают разные вещи. Я говорю о подвижниках. О героях. Которые — слезами, гибелью всерьёз, кровавым потом — доходят до предельной простоты: Добро отличается от Зла и должно быть от него защищено. Любыми силами. Любой ценой. «Волкодав — прав. Людоед — нет».

Кстати, я в полном изумлении наткнулся на эту известнейшую фразу из солженицынского «В круге первом» в одной из фронтовых статей Эренбурга (может быть, этот эренбурговский мем потерялся под грудой многих других, а фронтовик Солженицын просто забыл, где эту формулу встретил, а может быть — это действительно народная поговорка). Так вот — Солженицын тоже упрощал (как бы ни усложнял потом). И легендарный Юз Алешковский — со своим «Товарищ Сталин, вы большой учёный» и отчаянно матерным, брызжущим яростью «Кенгуру». И Юнна Мориц со своими стихами про русофобов и Гитлера. В тот момент, когда эти люди сходились лицом к лицу со Злом — они упрощали, как и товарищ Эренбург. Они не позволяли себе «с одной стороны, с другой стороны» и просто ненавидели. Они говорили: «Убей немца!» Или «Людоед — нет!» Или «Товарищ Сатана шагает!» Или «Гитлерятся русофобы. Способ есть — их наказать!»

Это упрощение в своей священной ярости восходит к Ярости евангельской, обрушиваемой на фарисеев и лицемеров: «Змии, порождения ехиднины! как убежите вы от осуждения в геенну?» (Мф 23, 33) — но осиянной Любовью и Жалостью: «Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели!» (Мф 23, 37).

Но упрощение — это совершенно не то же самое, что примитивизация. Разделение Добра и Зла — вовсе не смешивание их до неразличимости. И ненависть Бродского к «панам поганцам» — упрощающая до предела и задолго до многих других выявляющая истинную природу безусловного Зла по имени «украинство» — соседствует в нём с гениальным и точным «Пусто твердишь: светоч и тьма вроде два брата. Сам и плодишь — резвость ума хуже разврата!»

Потому что — вернёмся к Эренбургу — на своём посту у топки ненависти, швыряя в огонь одну за другой лопатой образы, помогающие русским солдатам идти вперёд и убивать, он ни на секунду не забывает о том, что он защищает и что он любит. И любит он не начальство и даже не Сталина — имя которого для него неприкосновенно и символично в те годы. Он говорит о мире Жизни и Любви. Он говорит о Сложности и Разнообразии. Он, проклиная «свинорылых фрицев», одержимых и злобных трусов, врагов всего, что есть хорошего на земле, защищает от них Баха и Бетховена, Гейне и Шиллера, Гегеля и Гёте. Он — прославляя «Советскую Родину» и коммунизм — прославляет вечное и неопровержимое: честь труда и благо творчества, человеколюбие и солидарность. Прославляет Россию — историческую, то прошлое, которое «во время войны… соединилось с настоящим и будущим». И, думаю, и тогда, и потом, после войны, зная и тогда, и потом и о сталинских злодействах, и о жертвах ГУЛАГа, и о злобной, неправедной жестокости к своим, о том, как далеко отстоял сталинский коммунизм от тех прекрасных и вечных идей, защищать которые ценой своих жизней звал он на бой русских воинов, — Эренбург ни на секунду бы не засомневался: а не стоит ли, вместе с «разоблачением культа личности и его последствий», разоблачить преклонение перед человеческим трудом и ценностью человеческой жизни, дружбу народов и почитание культуры, всё то, что так легко потом — свергнув коммунизм — объявили «совком» и «сталинизмом» люди, победившие коммунизм под лозунгами свободы и демократии.

Братья Стругацкие — они тоже упрощали. «Там, где торжествует серость — к власти всегда приходят чёрные». Иногда они упрощали под внешним давлением, которое оказывалось на благо: придумали «дона Рэбию», который, как пародия на Берию, был бы и не точен, и примитивен, и лжив (не был циничный и прагматичный злодей, гениальный организатор производства и автор несостоявшейся и куда более радикальной, чем горбачевская, «перестройки» «исполинским серым грибом»), — да и соорудили на его месте дона Рэбу — вечного в своём тупом и жалком совершенстве Тараканища, поедающего малых детушек, добровольно и безысходно приводимых к нему на ужин обезумевшими от собственного слабодушия подданными…

Но — при всех своих метаниях, при всём своём диссиденстве, выросшем из их же коммунизма, при всех заблуждениях и метаниях (самый яркий пример — «Град обречённый», единственный из крупных романов, не тронутый цензурой и потому перегруженный намёками, стёбом и мешаниной интеллигентских штампов) — Стругацкие упрощали. Упрощали мир, в котором жили, до олицетворения Зла — глупости, наделённой властью и презирающей культуру и знание. Об этом — о глупости и серости власти — говорили они, смутно прозревая при этом и безумие бунтующих «интелей», и ужасающее будущее «гадких лебедей», и жестокость «прогрессорства», и предательство «люденов».

Те, чьи души были воспитаны «упрощением» Стругацких, выступали против этого — такого незыблемого, такого непрошибаемого, такого серого зла интеллектуально ограниченной и бесчеловечной власти. И они дожили до крушения государства, видевшегося многим, и Стругацким в том числе, олицетворением торжествующей властной глупости. Над радостно торжествующими интеллигентскими массами торжественно реяли знамёна с лозунгами про «власть умных и культурных». Но жизнь продолжалась — и вдруг выяснилось, что за поворотом, в глубине лесного лога нас поджидает будущее, в котором ум и культура не просто не в чести, но и даже для вида, для проформы не в чести. В котором «ценности Мира Полудня» — уже не привлекательная декорация уродской сущности, а неотличимый от неё до степени смешения «совок». Не добро, обманом подменённое злом, а выдумка, пшик, суета и томление духа.

Нынешних «людей с хорошими лицами и добрыми генами», носителей отвратительной идеологии либерасизма, нацистов-самозванцев, провозглашающих своё право на абсолютную правоту столь же извечным и сверхчеловечным, как это делали гитлеровцы, но с опорой не на формально объективные «кровь и почву», а на самопровозглашённое субъективно-тусовочное превосходство, — этих людей совершенно обоснованно можно возвести к тем идеям и требованиям, с которыми прекраснодушные «демократы"-интеллигенты требовали своё: «Партия, дай порулить!» Но столь же обоснованным является и другое — реальность монополии радикального либерализма на социально-экономическую политику, реальность номенклатурной Марии-Антуанетты с её «Денег нет — а вы ешьте пирожные!», реальность «болонской системы образовательных услуг», реальность «Если ты такой умный, то почему такой бедный» — эта реальность стала реальностью под прикрытием разговоров о «Мире Полудня», культа культуры и интеллигентности, ценностей свободы и достоинства. Под прикрытием и через предательство. Потому что она опрокинула и предала эти ценности — так же как сталинизм опрокинул и предал мечты русских крестьян о справедливости, земле и хлебе, мечты русских демократов о светлом и человеколюбивом будущем.

Сегодняшняя — вспыхнувшая на днях с подачи умного и чуткого до сей поры, но порывистого автора — попытка припечатать Стругацких примитивными оскорблениями, попытка замутить их такое непоследовательное и неточное, но искренне стремление в сторону Полудня, а затем вышвырнуть «Полдень» на помойку, очернив его и то, что двигало в его сторону лучшее в наших душах, — это, может быть, не такое злонамеренное, но столь же злокачественное деяние, что и освистывание «упрощающих» Эренбурга и Юнны Мориц. Это — в конечном счёте — коллективное стремление слепых, ослеплённых или со страху зажмурившихся выключить такой слабый и неровный, но пока ещё озаряющий нас свет, чтобы сделать слепыми всех. Это — кстати — грех, поджидающий «за поворотом, в глубине» каждого из нас, в том числе Стругацких с их «Если во имя идеала человеку приходится делать подлости, то цена этому идеалу — дерьмо».

…Извечная борьба Добра со Злом — это хождение тесными путями. Очень трудно, иногда бесконечно трудно сделать предельно простой выбор между Добром и Злом. Сориентироваться на перекрёстке широких торных дорог примитива и одурачивания. Но мы должны сделать всё, чтобы ни в коем случае не вылить вместе с грязной водой заблуждений и глупостей запачканного ими «ребёнка», рождённого лучшим, на что способны наши грешные, но одухотворённые умы и сердца.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Юрий Болдырев

Государственный и политический деятель, экономист, публицист

Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Владислав Шурыгин

Военный эксперт

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Опрос
Назовите самые запомнившиеся события 2018 года
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня