Культура

«По болотам, по лесам, по оленьим тропам…»

Леонид Юзефович о дневниках и стихах генерала А.Н. Пепеляева

  
446

1

В августе 1996 года я сидел в здании Военной прокуратуры СибВО в Новосибирске, на Воинской, 5, и читал следственное дело генерала Анатолия Николаевича Пепеляева, переданное туда из ФСБ по заявлению внуков о реабилитации деда. В то время я собирался написать книгу о нем и случайно узнал, где находится его дело. Оно лежало там не первый год, поскольку такие заявления в ФСБ поступали тогда десятками тысяч, и у работников прокуратуры просто не было возможности рассматривать их в установленные сроки. Выдавать эти дела на руки не полагалось, но я рассказал тамошним полковникам, что специально ради этого приехал из Москвы, и полковники надо мной сжалились.

Я сидел в проходной комнате, а за фанерной перегородкой рядом с моим столом располагался кабинет одного из военных следователей, молодого мужчины с худым аскетичным лицом. Иногда к нему приходили посетители, и я хорошо слышал их разговоры. Помню, как однажды он беседовал с женой арестованного командира танкового полка. До меня доносился его подчеркнуто бесстрастный голос: «Итак, это произошло в тот год, когда вся страна стонала под игом Рыжего…». Имелся в виду не поэт Борис Рыжий, а Анатолий Чубайс, в 1995 году занимавший должность вице-премьера. В то мутное время полковник-танкист списал и продал на сторону два танковых тягача. Следователь подробно излагал жене обстоятельства сделки. Сквозь покрытую дешевыми обоями фанеру я слышал, как она плачет, и одновременно читал вложенный в один из десяти томов следственного дела дневник Пепеляева — тощенький серенький блокнотик, в котором он с ноября 1922 по июнь 1923 года, в Якутии, записывал свои впечатления, воспоминания и сны.

28 января

Вчера съездил верхом к ушедшему авангарду, догнал их на 25−27 версте. С утра еще встал больным, болела голова, жар. Лошадь попалась тряская, тупая, седло невозможно изломано, одно дерево. Утром съел кусок лепешки. До вечера устал, даже к лучшему, что лошадь встала. Вернуться не удалось. Весь разбитый, остановился в лесной избушке. Разболочился совсем, в избушке тепло, семья 15 чел., все голые, голодные, дети кричат. Ночью со мной был кошмар. Приходила какая-то старуха — ужас какой-то! — но все-таки я ее оттащил от себя и с криком проснулся. Был очень рад, что прогнал старуху. Лицо ее — лицо смерти.

1 февраля

Сегодня по старому стилю 18 января. Десять лет назад, 18 января 1913 года я женился. Как сейчас помню поездку по Селенге от Верхнеудинска в село Бабнино за 30 верст. Как упрашивали священника, не хотевшего венчать нас, т.к. у меня не было разрешения от начальства. Мне был всего 21 год! Венчались просто, в деревянной церкви, так все было убого, совсем не похоже на свадьбу, но радостно. Назад собрались, Нина все не ела (всю ночь шла), а я боялся, чтобы не простудилась она. На другой день поехали в Томск. Приехали ночью, часа в три, подыскали квартиру на окраине города. Первые месяцы жизни. Переезд на другую квартиру. Пасха. Отъезд наш в Верхнеудинск. Осень, дожди. Обучение запасных. Поездка в Барнаул. Тоска по Нине. Благовещенск. Новобранцы. На пристани получил телеграмму: 22 октября родила Севочку.

3 февраля

Лег вчера с сильной головной болью, рано, в 9 ч. вечера. Ночью видел сон про Лаврика, будто шли Нина и я с Лавриком куда-то далеко, пришли к речке, сели на берегу и о чем-то дружно так разговаривали. Было лето, хорошо кругом, радостно, тепло, ясно. Вот подходит к нам старичок какой-то и просит: дайте мне ребеночка подержать. А мы уже дальше идти хотели, и Нина передала его мне, чтобы я его нес. Я не отдавал старичку Лаврика, но он так ласково приставал, так восхищался ребеночком, так просил его подержать, что я отдал. Он закутал Лаврика и понес. Сначала дорога шла речкой, лугами, вошли в город, вот и наш дом — какой-то высокий, каменный. Лестницы высокие, крутые. Нина легко взбежала и скрылась вверху. Старичок же еле поднимается, трудно ему, а ступеньки все реже и реже, приходится руками захватывать. Уронит он ребеночка, подумал я и стал придерживать его сбоку одной рукой, но и так идти трудно и душно. У меня мысль мелькнула: или ребенок задохнется, или выронит он его. Тут, не обращая внимания на старика, вырвал я Лаврика и стал прыгать вниз, в несколько прыжков достиг земли, развернул пеленки и ужас овладел мною — Лаврик весь синий и не дышит. Вначале я хотел убить себя — вновь забраться по этой лестнице и броситься вниз головой, но Господь вразумил меня. Раскрыл я Лаврику рот, стал палец туда вкладывать и в то же время ручонками его шевелить, поднимать их вверх и вниз. И вот Лаврик глубоко-глубоко вздохнул, потом открыл глазки и начал дышать, хотя еще очень слабо. Я продолжал делать искусственное дыхание, повернул его головенку, потом отдал кому-то из окружающих и сказал: несите Нине. А сам пошел куда-то, долго бродил и все думал о Лаврике — жив ли, и так решил: если жив, и я останусь жить, если же умер, убью себя. Вечером пришел домой, поднимаюсь наверх, отворяю дверь, навстречу идет Нина и говорит: слава Богу, Лаврик жив и весел.

Господи Боже наш, во имя сына Твоего единородного, Господа нашего Иисуса Христа, услыши молитву мою и исполни ее по милости Твоей, сохрани Ниночку, Всевочку, Лаврика в здоровье, благополучии, счастье и пошли им ангелов Твоих, и сохрани их от всякого зла.

Ни жену, ни сыновей Пепеляев никогда больше не увидел. Нина Ивановна Пепеляева, внучка польского ссыльного, умерла в Харбине, благоразумно отказавшись воссоединиться с мужем, когда в 1936 году он поселился в Воронеже и звал ее приехать к нему с детьми, наивно полагая, что все худшее позади. Всевочка и Лаврик — Всеволод и Лавр Пепеляевы, после вступления в Маньчжурию советских войск были арестованы, отсидели свое в лагерях, потом Лавр Анатольевич жил в Ташкенте и рано умер, оставив двоих сыновей, а бездетный Всеволод Анатольевич — в Гаграх, но в 1993 году, во время грузино-абхазской войны, уже слепнущим стариком перебрался в Черкесск. Мы с ним переписывались, время от времени я ему звонил. В феврале 2000 года у меня умер отец, я написал об этом Всеволоду Анатольевичу. «Вечером, — посоветовал он мне в ответном письме, — встаньте один в темной комнате и скажите вслух: да будет воля Твоя. Увидите, вам станет легче». Я сразу вспомнил, что и в Александровском централе, и в находившейся на территории суздальского Спасо-Евфимиевского монастыря тюрьме для политзаключенных, где Пепеляев сидел с конца 1920-х, он, отказываясь от канцелярских должностей, работал плотником и стекольщиком, не читал ни газет, ни даже книг, за исключением тогда еще доступной узникам Библии, и возникло чувство, что совет Всеволода Анатольевича — это совет его отца.

Убедившись, что взять Якутск не удастся, в марте 1923 года Пепеляев повернул назад и в конце мая привел своих бойцов обратно в Аян, к морю. Начали строить лодки-кунгасы, чтобы вдоль Охотского побережья добраться до порта Чумикан в пяти сотнях к югу, а оттуда — до японской части Сахалина.

27 мая

Вчера на праздник Троицы был у Всенощной в Аянской церкви. Церковь маленькая, но внутри просторная, хотя старая (около 70 лет), с хорами, богато убраная. Священник служит хорошо, имеет хороший мягкий голос и говорит с чувством. Хор наш, дружинный, около 10 чел. Вчера же утром была панихида по убитым добровольцам… Грустно, грустно и в то же время чувство какого-то восторга, отрешения от всего мелкого охватывает душу.

3 июня

Через 3−4 недели можно ждать парохода. У меня теперь одна мысль: кто придет раньше — большевистское судно с десантом или японское военное судно, или какое-нибудь иностранное? В последних двух случаях есть надежда на эвакуацию — если не меня, то хотя бы раненых и больных, которых у нас около 90 чел., не способных к походу.

Строим лодки, кунгасы морского типа; в случае прихода красных пойдем на Чумикан. Все мобилизованы для работ по постройке лодок. С раннего утра стучат топоры, молоты в кузнице, дымятся трубы в смолокуренных котлах. Около 70 чел. Работают ежедневно и еженощно и до 200 чел. На вспомогательных работах — подносят доски, рубят лес, заготовляют угли, дрова, смолу и пр. Нет нужных инструментов, осталось мало времени. Полагаю, что к 1 июля будет готово не более 5 кунгасов. Это для 100 чел., а 300 должны будут идти пешком. Я не верю в приход иностранных пароходов, безусловно — раньше придут красные. Поэтому принимаю все меры для подготовки летнего похода. Путь предстоит большой — больше того, что мы сделали, и пойдем по территории, занятой врагами, но все же надеюсь, что с Божьей помощью как-нибудь дойдем. Беспокоит лишь продовольственный вопрос. Муки осталось только до 20 июня по ¾ фунта в день, мяса еще меньше, а там наступит голод.

Заботят мысли о семье. Удалось бы послать кого-то с весточкой о себе… Хоть бы не бедствовали.

7 июня

Наконец-то у нас настали чисто весенние дни. Яркое солнце, зеленеющая трава. Только огромные льды на море напоминают об отошедшей зиме.

Весь день (8−9-10 ч.) идут работы по постройке морских лодок — единственной нашей надежды на уход от красных. Работают все, начиная с меня и кончая последним солдатом, дело идет быстро, и все же чувствуешь себя как приговоренный к казни, которая неуклонно приближается.

Сегодня из перехваченного радио узнали, что 12 июня из Владивостока отправится пароход в сторону Охотска, значит в Охотске его можно ожидать числа 20-го, а у нас — 22−25-го. Что-то нас ожидает в скором будущем? Неужели смерть… Или полный голод в тайге?

Где-то семья? А воспоминания! Тысячи разнообразных чувств вызывают они. Молодость прошла безвозвратно.

8 июня

Сегодня ночью вышел на улицу. На горах, в лесу, пеночка поет. Все дышит весной и пробуждением к жизни… Где ты, моя весна? Ты так прошла быстро и так мало дала мне счастья. Все больше страшных гроз и бурь. А душа хочет нежности… Боже…

Справляться с ностальгией, с тоской по близким, с изматывающим чувством ответственности за жизни сотен людей, которых он увлек за собой в Якутию, было тем труднее, что при высоком росте и могучем телосложении Пепеляев всю жизнь не терпел алкоголя, а в последние годы сделался абсолютным трезвенником. На допросах в плену все его соратники единодушно свидетельствовали, что в Якутском походе, при страшных морозах, он не выпил ни рюмки водки.

У Пепеляева еще была надежда так или иначе вывести остатки Сибирской дружины в полосу отчуждения КВЖД, но экспедиционный отряд краскома Степана Вострецова появился на неделю раньше, чем его ждали. Видимо, перехваченная радиограмма была намеренной дезинформацией. Вострецов высадился в Охотске и по суше прошел 300 верст до Аяна.

18 июня

В ночь на 18-е был неожиданно атакован красным отрядом силою 500−550 штыков. Атака отряда прошла впустую, взяли в плен только часть 3-й роты, и группы красных подбежали к моему дому. Я со штабными оделся, взял и зарядил оружие, и хотел пробиваться к комендантской команде (28 чел.), которая рассыпалась уже на горке, готовясь выручать меня. Я услышал голос п-ка Варгасова и решил не сопротивляться. Борьба закончена. Если красные в Аяне, я исключаю возможность вывести дружину в полосу отчуждения. Цель — сохранить жизни остатков борцов за свободу… Будь что будет.

Через месяц, в своих показаниях Пепеляев писал об этих минутах то же, что и в дневнике: «В доме нас было 15 человек, мы быстро оделись и взяли оружие. Первой моей мыслью было броситься из дому и бежать к комендантской команде (она уже рассыпалась в цепь), но поглядев в окно и увидев возбужденные лица молодых русских солдат, решил не драться; как-то сразу мелькнула мысль, что преступно вести бой бесцельно, лишь для сохранения собственной жизни. Тут я услышал голос полковника Варгасова, которого считал погибшим, и открыл дверь. Открывая ее, я думал, что первая пуля будет мне».

19−20 июня

Обращаются хорошо. Оскорблений нет. Люди порядочные. Рад, что не пролилась кровь. За себя не боюсь, на все воля Бога. Если будет судить власть народная, она поймет стремление к добру. Если же не поймут, значит не дороги этой власти честные люди — убьют тело, а душу и идею не убьют, они бессмертны.

21 июня

Семью жаль. Идеалист я — зачем бросил их на произвол судьбы? Все чего-то ищу, какой-то правды, а они там голодают, может быть. А кто поймет?

Красный командир сказал, что у меня было на 5 млн. золота, а у меня осталось всего в кармане 5 монет серебряных. Никогда не брал ничего чужого. Тяжело.

Эта запись — последняя, хотя в блокнотике еще оставались чистые страницы. На смену красным командирам пришли следователи из ЧК, и блокнотик отобрали.

Он был не подшит к следственному делу, а просто вложен между листами. Я сунул его в портфель, унес в гостиницу и там за два вечера переписал дневник Пепеляева себе в тетрадь, чтобы днем сэкономить время на копирование других документов. Был сильный соблазн не возвращать дневник, а увезти его с собой в Москву. Никто бы не заметил пропажи, бояться было нечего, но я все-таки совладал с искушением и вернул дневник на место.

2

Вскоре после моего возвращения из Новосибирска, в сентябре 1996 года Москву посетил Майкл Джексон. Накануне концерта в Лужниках с ним встретился генерал Александр Коржаков, в ту пору начальник службы безопасности президента Ельцина, и с помпой преподнес поп-звезде русскую офицерскую наградную шашку времен Первой Мировой войны с надписью «За храбрость» и знаком ордена Святой Анны на эфесе. Чтобы повысить ценность подарка, чья стоимость будто бы составляла всего 900 долларов (для дарителя сумма ничтожная, но для простого человека в то время — громадная), Коржаков, как он пишет в воспоминаниях, сообщил Джексону, будто эта по случаю доставшаяся ему «сабелька» принадлежала его деду, чем растрогал певца до слез. Взволнованный Джексон принял семейную реликвию «дрожащими руками», однако на следующий день шашку отобрали у него в аэропорту, на таможне (Коржаков уверен, что это было сделано по личному телефонному указанию Чубайса, но сам Чубайс отрицал свое вмешательство). А еще через пару месяцев Всеволод Анатольевич написал мне: «Это шашка моего отца». Основания так думать у него были: во-первых, именно такой шашкой в 1915 году был награжден Пепеляев, ее можно видеть на самой известной его фотографии; во-вторых, с 1923 года она хранилась в музее ЗабВО, а в середине 1990-х командующий округом в порыве нежных чувств к начальнику президентской охраны подарил ему какую-то старинную офицерскую шашку, когда тот приезжал в Читу.

Чуть позже Всеволод Анатольевич прислал мне в подарок тетрадный листок в клеточку с карандашным рисунком отца — поскотина из жердей за деревенской околицей, какие я не раз видел в забайкальских селах, за ней елки, висящий в небе месяц, глазастый зайчик с умильно сложенными у груди передними лапками. Вверху детской рукой коряво написано: «От папы. 22 марта 1921 года». На обороте — четверостишие, в это же время сочиненное, видимо, Всевочкой и записанное Ниной Ивановной:

Папа наш с открытым воротом,

С утомленной головой,

Ходит всё с термометром,

Думу думает всё он.

Тогда, после разгрома Колчака, Пепеляев приехал в Харбин, к семье, поправляться после только что перенесенного тифа. Порвав все связи с Белым движением в Приморье, он нашел место чертежника, потом на пару с любимым адъютантом, поручиком и поэтом Леонидом Малышевым, купил двух лошадей и зарабатывал на жизнь ломовым извозом, но душевного покоя не обрел. Семилетний Всевочка очень точно охарактеризовала то состояние, в котором постоянно пребывал его отец: «Думу думает всё он». Пепеляеву казалось, что ни белые, ни красные не понимают народных устремлений, и его долг — «влиться в народ, понять его нужды, его чаяния и служить народу». С этой мыслью он и отправился в Якутию, однако там, по его словам, «выяснилось, что у народа идеи нет… Стало темно». В плену, объясняя свои метания тем, кого они интересовали меньше всего, Пепеляев писал: «Как за сказочной птицей, гонялся я за правдой, верил, что там, в глубинах народных, знают ее».

Поход Сибирской добровольческой дружины завершился в Амге-Слободе, в двух сотнях верст к востоку от Якутска. За сорок лет до того здесь жил в ссылке В.Г. Короленко, тоже всю жизнь искавший скрытое в толще народа таинственное знание об идеальном устройстве жизни и так же, как Пепеляев, отчаявшийся его найти. «Где она, эта народная мудрость? Куда привела она меня? — вспоминал он в „Истории моего современника“ свои одинокие размышления на высоком берегу Амги, притока Алдана. — Вот я на Яммалахском утесе. Внизу передо мною песчаный остров, какие-то длинноногие птицы ходят по песку, перекликаются непонятными голосами — почти столь же непонятными, как народная мудрость».

Эта манящая и недостижимая, вечно ускользающая субстанция, погоня за которой привела на край света и Короленко, и «мужицкого генерала», как называли командующего 1-й Сибирской армией, должна была присутствовать и в стихах Пепеляева. Он писал их с юности, но сохранились лишь три его стихотворения, попавшие в следственное дело. Все они написаны в 1923 году, в Якутии.

БРАТЬЯМ-ДОБРОВОЛЬЦАМ СИБИРСКОЙ ДРУЖИНЫ

Не на радость, на подвиг тяжелый мы шли,

От людей мы не ждали награды.

На пути разрушая преграды,

Крестный путь мы свершили одни.

По болотам, лесам, по оленьим тропам,

Высоко поднимаяся в горы,

Чрез овраги, ущелья, зажоры

Смело шли мы навстречу врагам.

И осенней порой чрез хребет Становой,

Далеко растянувшись по скалам,

По лесистым крутым перевалам

Перешли мы Джугджур снеговой.

Летний зной нас палил, дождь осенний мочил

И морозила зимняя вьюга.

По дремучей тайге, завывая в пурге,

Отрывая ряды друг от друга,

Шел дружинный отряд, не страшася преград,

С твердой верою в правду и в Бога,

Нес идею свою и в суровом краю

Проложил он к народу дорогу.


ПАМЯТИ П.А.КУЛИКОВСКОГО

В тяжелой борьбе за свободу народную

Ты пал одиноко, сраженный судьбой,

Тебе не увидеть Россию свободною,

Оставил ее ты покорной рабой.

Всю жизнь ты боролся за счастье народное

И сил не берег ты в неравной борьбе.

Томилося сердце твое благородное

То в ссылке далекой, то в мрачной тюрьме.

Но волю сберег ты среди испытаний,

Ее не сломили тюрьма и острог,

В годину тяжелых народных страданий

Ты праздным остаться не мог.

И вновь за свободу, за правду святую

Пришел ты бороться с обманом и злом,

С дружиною нес ты страду боевую

И болен ты был, и врагами пленен.

Враг в злобе коварной придумывал муки,

Мольбе о пощаде заранее рад.

Ты сам наложил на себя свои руки

И в сердце горячее принял ты яд.

Ты умер, и сердце твое уж не бьется,

Но память о жизни твоей не умрет,

И время придет, и Россия проснется,

Про жизнь твою громко расскажет народ.

Лучшие строфы первого стихотворения с его ясным ритмом и внутренними рифмами могли бы стать песней, второе написано в некрасовской манере, все еще популярной в провинциальных народнических кругах. Их поэтические достоинства не велики, но они — слепок души человека, простодушно убеждавшего следователей из ЧК, что не корысть заставила его покинуть семью и начать беспримерный тысячеверстный марш от Охотского побережья на запад: «Мы шли впроголодь, мы не имели никакого жалованья; как пришли, так и ушли нищими. Нами не произведено ни одного расстрела (даже шпионов мы отпускали), ни одного грабежа. За какие же деньги можно нанять людей, чтобы они переносили эти бесконечные голодовки, морозы, переходы по колено то в снегу, то в воде? Только глубокая вера в правоту нашего дела…».

3

Та же вера была у благороднейшего из врагов Пепеляева — витебского латыша Ивана Яковлевича Строда, полного Георгиевского кавалера, награжденного еще и четырьмя орденами Красного Знамени. Как Пепеляев, он обладал литературным даром и в 1932 году выпустил замечательную книгу воспоминаний «В сибирской тайге». Их борьба среди снежных пустынь на окраине обитаемого мира кажется вариантом первого из четырех борхесовских сюжетов — истории об укрепленном городе, который осаждают и обороняют герои. Город этот — состоящее из двух якутских бревенчатых юрт зимовье Сасыл-Сысы в 20 верстах от Амги, обнесенное стенами из мерзлого оленьего кизяка; проделанные в них пулеметным огнем бреши затыкались обледенелыми трупами его защитников. Здесь дважды раненный Строд с тремя сотнями бойцов, из которых к концу боев около 60 были убиты и 90 ранены, без хлеба, без бинтов и йода, питаясь мясом мертвых лошадей, сваренным в снеговой воде (чистого снега внутри крепости не осталось, каждая ночная вылазка за ним оплачивалась кровью), сумел продержаться две с половиной недели, пока осада не была снята, и на неоднократные предложения сдаться сам предлагал противнику сложить оружие.

Однажды пепеляевцы крикнули его бойцам: «Чурапча взята нами, сюда идет орудие!» Появление этой единственной у белых пушки означало бы неминумое падение Сасыл-Сысы. «Мы приготовились к худшему, — рассказывал Строд, в качестве свидетеля выступая на суде над Пепеляевым и ближайшими к нему офицерами. — Натаскали пороху, патроны, солому и решили: если раздастся орудийный выстрел, подожжем и с пением „Интернационала“ взлетим на воздух. Это решение было принято единогласно».

«Молодец Строд, хочет умереть под своим знаменем», — говорили о нем пепеляевцы, а он в свою очередь с подчеркнутым уважением относился к их командиру и на судебном процессе в Чите не сказал о Пепеляеве ни одного дурного слова. Рассказывая о последних днях осады, Строд между делом вспомнил, что тогда пепеляевцы впервые начали вести огонь разрывными пулями. Видимо, кто-то из членов трибунала ухватился за эту деталь и попытался спровоцировать Строда на обвинение белых в жестокости (его показания содержат только ответы, без вопросов), потому что он счел нужным пояснить: «По тщательном размышлении я понял, что это не жестокость, а желание заглушить от нашего слуха орудийную пальбу». При стрельбе такими патронами выстрелы звучат громче, осаждающие хотели скрыть от осажденных, что приближаются части краскома Байкалова, и Строд честно об этом сказал, чтобы не приписывать врагу то, чего не было. «С прибытием Пепеляева зверства прекратились», — заявил он, имея в виду предшествующий его высадке в Аяне период Якутского восстания, когда бывало всякое.

Героическая оборона Сасыл-Сысы способствовала его карьере, он уехал Москву, возглавил ОСОВИАХИМ, но в середине 1930-х, когда Пепеляев уже жил в Воронеже, их судьбы вновь начали сближаться. Строд угодил в опалу, и чтобы сделать его последующее неизбежное исчезновение менее заметным, был сослан в Томск, на должность начальника Дома Красной армии, как назывались тогда гарнизонные Дома офицеров.

В то время в Томске жил младший из братьев Пепеляевых, Михаил, художник и бывший белый офицер. Михаил Николаевич провел пять лет в тюрьме (от расстрела в Иркутске его спас Ярослав Гашек), был освобожден, вернулся в родной город, но на службу его никуда не брали, он бедствовал. Единственным, кто не побоялся взять на работу человека, запятнанного не только собственным прошлым, но близким родством с лучшим из генералов Колчака и расстрелянным вместе с адмиралом премьер-министром Омского правительства, оказался опальный Строд. Он доверил их брату расписать фресками внутренние помещения Дома Красной армии. Тот приступил к работе, но удалось ли закончить ее, я не знаю. Вскоре Строд был арестован, затем арестовали и Михаила Николаевича. Через несколько лет он умер в лагере от истощения, а Строд был расстрелян спустя двадцать дней после расстрела Анатолия Николаевича Пепеляева, с которым он когда-то воевал в якутской тайге. Фрески не сохранились.

У одного из офицеров Сибирской добровольческой дружины, поручика Эдуарда Кронье де Поля, была с собой записная книжка, отобранная у него в плену и вместе с дневником Пепеляева вложенная в их общее следственное дело. В августе 1922 года, на пароходе, по пути из Владивостока в Аян, Кронье де Поль выписал в нее цитату из томика Метерлинка, который он захватил с собой в Якутию: «Мы знаем, что во вселенной плавают миры, ограниченные временем и пространством; они распадаются и умирают, но в этих равнодушных мирах, не имеющих цели ни в своем существовании, ни в гибели, некоторые их части одержимы такой страстностью, что, кажется, своим движением и смертью преследуют какую-то цель».

Добавить нечего.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Михаил Ремизов

Президент Института национальной стратегии

Сергей Обухов

Член Президиума, секретарь ЦК КПРФ, доктор политических наук

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня