Культура

Кто пропивал за нас кровь

Михаил Елизаров о касте неприкасаемых

  
30422

Бывает, нагрянешь в родной город, из которого сбежал — трудно поверить — пятнадцать лет назад, и вдруг подхватит тебя на улице цепкий и широкий, как река, приятель юности, и поволочет за собой, на чужое веселье.

Говоришь такому: «Неудобно, Валер, я же там никого не знаю!» — а он все тянет: «Зато тебя знают! Рады будут! Вот, ей богу, обижусь! Зазнался что ли, в своей Москве?».

Оказываешься в гостях. Сидишь там случайный, мимоходом, персонаж. Твоя глупая книжка в подарок брошена на тумбочке у входной двери. Валерка, гад, еще подписать заставил: «Дорогому такому-то от автора».

Так и было. Чинно сел, где посадили, положил в тарелку, что предложили. Светлые люди улыбались друг другу, лету, бытию — всей метафизике сразу.

А в это время над столом покачивался Женька, взрослый человек с фигурой отрока — будто стоял на краю трансцендентальной космической пропасти и готовился к прыжку. За грани и пределы. И солнце, как разбитый желток, плавало в его рюмке.

Неслись к нему веселые голоса: «Жень, не надо! Помнишь, что в прошлый раз было?! Помнишь?».

Не помню — мотылял маленьким, как рыло, лицом Женька. И обреченно, точно приносил себя в жертву, отвечал: «Я ж только за здоровье! Я за то, чтобы всем хорошо было! Иначе — не по-людски!».

И была женщина рядом с Женькой — из шелковых кружев вся, и смотрела на него, снизу вверх, как на монумент: «Может, не надо, Жень?..» — еле слышно шелестела, словно куст.

Женька возрастом мужик, рост выше среднего. Худой. На Женьке футболка без рукавов — чтобы под руками дышало. Плечи костлявые. Лицо курносое, глаза — сказать бы серые, но ведь они не серые, а серенькие были. Белобрысый. Раньше таких много водилось, а теперь везде мало. Особенно в Москве мало, потому что много других, не белобрысых. Женька тут за столом не чужой, родня из Белгорода.

Медленные секунды покачиваются в Женькиной рюмке…

К моему уху ртом привалился Валерка: «Вообще-то нельзя ему пить! Скоро такое начнется!..»

— Какое?

— Куролесить будет! Всем даст! — Валерка почти влюбленно смотрел Женьку. — Прикурить и прос*аться! Тебе для работы пригодится — колоритный материал!..

Женька вознес рюмку ко рту. Сказал, как Гагарин: «Поехали!..» — и выплеснул водку в запрокинутый рот. И всё. Сел и галантно позволил супруге нахлобучить ему в тарелку шапку оливье.

И ничего такого не было — ближайшие полчаса. Паясничал в телевизоре первый канал, по обочине стола из руки в руки плыли расписные фарфоровые лохани с салатами, с красными лоскутьями рыбы, с крапчатой колбасой, с перламутровым салом. Я уже и забыл про Женьку, и мне казалось, что все остальные забыли.

А потом разом вздрогнули двадцать, или сколько там их было человек. Потому что Женька грохнул об стол худыми, похожими на телячьи ноги, руками — так, что подлетела вся снедь. Громко сказал: «Тук-тук, *лять! К вам можно!?. Тук-тук, *лять, к вам можно! - и снова пали костлявые руки.

Так начинался аттракцион «Прикурить и прос*аться».

-Тук, тук, *лять!.. — Женька монотонно сотрясал стол, пока кто-то жалостливый не сказал: — Входите!

И Женька как бы заново вошел в пространство праздника. С обеих сторон на него навалились — шелковая супруга и сестра-хозяйка, пытались обуздать: «Женя, тише!» — но Женька стряхнул их как прах. Вышел из-за стола.

Похожий на беса-именинника, он плясал канкан. Высоко вскидывал ноги в резиновых шлепках, и каждый взлет кривой ноги сопровождало: — Оп-па, на х**! Оп-па, на х**!..

Ему понадобились партнеры — их выкорчевывал из-за стола. Чтоб мужики по бокам - так хотел. Когда состоялось трио, он обвис у них на плечах, как раненый морячок.

С женщинами Женька танцевал танго, мелодию гудел сам: — А мы с тобой о-Пять танцуем! А я тебя о-Пять! целую! Та-та, та-та, та-РА!- та-та-та!

Со стороны это выглядело так, что на ударном «РА» он пытается сломать партнерше спину. Когда те приноравливали позвоночник к его «РА», он хитрил, дольше положенного тянул свое «та-та», а после резко, как из засады, РАкал.

Он был прирожденным тираном. Разделял и властвовал: «Дай обниму моего Петюню!» — он яростно наглаживал холку добродушному и лысому, почти немолодому Пете, а секунду спустя уже низвергал вознесенного фаворита, умело отрыгивая тому в лицо свое имя — по отрыжке на каждую букву: «Женя!».

И розовый, крупный, в сто кило весом, Петюня кротко улыбался бесноватому придурку.

Сатана из телевизора подкинул фамилию и идею. Женька неутомимо и зычно, как болельщик скандировал: — Бас-ков-Х*яс-ков! Бас-ков-Х*яс-ков! Бас-ков-Х*яс-ков!..

Подходил к каждому гостю вплотную и орал «ху*скова». Лицо у него оставалось серьезным, даже деловым.

На кухне курили и шептались те, кто еще раньше сбежал от плясок и воплей: хозяин квартиры — интеллигентный мужчина с холеной рыжей бородкой, преподаватель чего-то запредельно технического, и две женщины — экономика и социальная педагогика. И Валерка еще приплелся.

— Он неплохой, Женька. Сводный брат жены. Где-то в горячей точке служил, — оправдывался холеный. — Когда трезвый — нормальный мужик. А стоит пробку понюхать — и улетает в астрал…

— А где именно он служил? — спросил я, будто это что-то значило.

— Не знаю, — сознался холеный. — В горячей точке. Мало ли их в России было?..

Из гостиной донесся долгий бабий вопль. А потом битые дребезги посуды.

— Это он за скатерть потянул, — проницательно сказала социальная педагогика.

Холеный махнул рукой, обратился ко мне: «Я листал один ваш роман, и вы знаете…»

В этот момент Женька добрался до кухни. Он оглядел собрание и выбрал меня. Подошел, выкатил мутные, как самогон, белки глаз.

— Басков-Ху*сков!!!

Пронзительный дикий голос вдребезги разнес уши и мозг.

Я сказал: «Ты за*бал орать».

Он удивился. Оторопел и попятился. Оглянулся — призывая всех в свидетели. Да неужели? Произнес: «Ого!».

Ухмыльнулся и аккуратно, как яично снес, срыгнул свое «Женя» — исполнил коронный номер.

Была такая передача «От всей души». Примерно так же я его ударил. От всего сердца. По маленькому детскому рылу. Может и не было чести в том, чтобы бить пьяную паскуду, но удовольствия — вот его было с избытком.

Взвизгнули экономика с педагогикой. Вздернулся, как паяц на нитках, взвыл Валерка: «Миха, ну, зачем так!..»

Женька упал весь — даже шлепки его упали. На полу он раззявлено пообещал: «Вот я только встану и тебе п**дец. Железно. Только встану!..»

Холеный кинулся водружать падшего родственника.

Женька поднялся, чуть постоял, пока не устаканился, а потом хищно цапнул со стола кухонный нож. И выронил.

Я снова ударил. И не давая подняться, поволок в коридор.

Из гостиной на шум уже торопилась прозорливая Женькина супруга — на нежной ее щеке алела недавняя мужнина плюха. Увидев, заголосила: «У-ой! У-ой!».

Женька орал на все лады «тебеп**дец». То коротко рявкал, то долго, как ораторию, тянул. За нами бежал, стонал и подпрыгивал Валерка: «Миха, Миха!..»

Я вязал Женьку собачьим поводком — приметил в коридоре у двери, такой метра на два брезентовый ремень. Вязал на совесть, по рукам и ногам, затягивал узлы потуже. Валерка ужасался мне, но добросовестно помогал.

Вся гостиная столпилась в коридоре.

Женька, пока публика собиралась, грозно сопел. А затем принялся изображать контуженого. Изгибался телом, вздувался как жила на лбу, рвал путы, кричал: «Огонь!» — и гнал в атаку «второй взвод».

Все эта эстрада вызывала сочувственные охи: «Да развяжите же его! Как можно?!»

Меня Женька называл комбатом. Орал: «Комбат! Обходят, комбат!..»

Потом он просто ревел. На одной ноте, как тоскующий дурак.

— Ему больно, вы ему что-то передавили! — плакала Женькина битая супруга, а ей вторили остальные женщины, те самые, которых он полчаса назад ломал пополам в танго.

Я отвесил Женьке подзатыльник, сказал: «Заткнись».

И он сразу заткнулся. Взгляд его стал хитрый, потом жалостливый. «Комбата» он заменил на «друга».

— Друг! Ты же мне друг? Ты мне прямо скажи — друг ты мне или не друг?

— Я тебе не друг, — отвечал я.

Он озадаченно поморгал и вдруг просиял: «Тогда давай дружить! Давай? Ты мне друг? Тебя как зовут?..»

Он выглядел присмиревшим и почти трезвым.

— Надо милицию вызывать, — шептались за моей спиной. — Он его искалечит.

Я слышал голос Валерки — стыдился меня, оправдывался, извинялся, что привел в дом к людям изверга.

— Вы знаете, действительно хватит, — хмуро вмешался розовый Петя. — Что вы себе позволяете?! Это все-таки человек, а не животное. Развяжите его немедленно!

Я оглянулся — они всей гостиной, всем застольем своим осуждали меня.

Я был не просто плохим — я был отверженным. Тем, кто нарушил все мыслимые человеческие табу. Поднял руку на пьяного. Которого, как и всю Россию — умом не понять и аршином не измерить…

Но раньше? Разве раньше бывало иначе? Пьяный всегда был сродни блаженному, юродивому — божьему человеку.

Вот событие из далекой юности… Подруга наша Светка утешает чьи-то трясущиеся плечи. Валерка, кстати, там тоже присутствовал, на празднике. А суть в том, что одна девица изменила своему без пяти минут жениху. На балконе.

Светка взяла дело в свои руки: «Ты успокойся, Славик. Пьяная баба - п**де не хозяйка…»

И вы бы видели, как посветлел лицом обманутый жених. Будто впервые за вечер услышал что-то здравое. Действительно, чего это он, дуралей, завелся. Забыл прописные истины. Каин не сторож брату своему Авелю. И не хозяйка п**де своей пьяная баба. Была проблема, и нет проблемы.

А вот московское событие двухлетней давности. Я в книжном работал. Нас трое там было — я, коллега мой Цветков и третья сотрудница — невыносимая Наталья.

Однажды довела нас Наталья. И аж сама себя испугалась. Решила, что теперь мы ее точно сживем со свету. Закатила превентивную истерику.

И тогда мы крепко задумались, я и коллега Цветков: и верно, не пора ли гнать к черту невыносимую?

Но раньше мне позвонил Натальин муж, Дима. Всей мощью отчаяния он обрушился:

— Наташку увольняете? Суки! Вы хоть понимаете, что я бухаю?! У нас же ребенок маленький! А Я БУХАЮ!!!

Это было созвучно: «Я пишу диссертацию!»

Или нет: «Я воюю!!!»

И я не нашелся, что возразить. Его аргумент обезоруживал. Мы были благополучные тыловые крысы, а он пропивал за нас кровь.

Я сказал Цветкову: «Цветков, мы не тронем невыносимую Наталью. У нее Дима БУХАЕТ…»

Никаких вопросов не возникло у коллеги Цветкова…

А с Женькой тем все благополучно разрешилось. Валера после наплел, что я в запое был, и себя не помнил: «Пока трезвый — нормальный мужик. А когда в запое — зверь!»

И все стало на свои места. И сразу меня простили за пьяную мою выходку с поводком.

— Он такой, да… Еще похуже Женьки нашего…

Посмеялись и забыли.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Сергей Удальцов

Российский политический деятель

Дмитрий Потапенко

Предприниматель

Виктор Похмелкин

Председатель "Движения автомобилистов России"

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня