Культура

Эстетика простоты

29 июня 1928 года родился поэт Владимир Корнилов

  
1016

Владимир Корнилов (1928−2002) свято верил в то, что «смысл и честь России — лирика». Верил, что поэты живут по некоему неписаному кодексу, восходящему к великим традициям русской литературы. Верил с излишней, может быть, прямолинейностью, исключающей компромисс. И жизнь он прожил, не отступая от этого кодекса, что нередко дорого ему стоило. С нравственным максимализмом накрепко повязана и «эстетика простоты», определяющая поэзию Корнилова, - его стих прост и наг, как дерево без коры.

Под знаком «Тарусских страниц»

Первые его стихи были опубликованы в судьбоносном 1953-м — о мальчике Лермонтове, о любви, об армейской службе, о далекой Якутии, о тайге и горах: «Вдоль уступов скользких /Цокает ручей./ Горизонт меж конских / Смотрится ушей». Стихи простые и чистые.

Зарница славы полыхнула на горизонте с появлением альманаха «Тарусские страницы» (1961), который быстро был запрещен. Опубликованная здесь повесть в стихах «Шофер» Корнилова читалась и перечитывалась. То было время простых историй, обычных человеческих чувств и ясных идей. Четкое, понятное время, камертоном которому служил ХХ съезд. И простая история хорошего парня — московского таксиста, уехавшего на целину, — брала за душу и житейскими перипетиями, и политическим контекстом, в котором они происходили.

Прочитав «Шофера», с автором захотел встретиться Корней Чуковский. 16 августа 1962 года в его дневнике появилась запись: «Корнилов был… Высокий лоб, острижен под машинку, очень начитан. Говорлив, поэтичен и нежен… Впечатление подлинности каждого слова».

Анна Ахматова относила его к числу самых одаренных стихотворцев (наряду с Петровых, Тарковским, Самойловым). После первой книги стихов — «Пристань» (1964), она рекомендовала Корнилова в Союз писателей. А он потом скажет о ней чеканно:

Бога не было. Ахматова

На земле тогда была.

В начале 1960-х, скрываясь от ленинградского КГБ, Иосиф Бродский жил в Москве у Корнилова. Их дружба навряд ли была легкой — разный склад личности! Вот характерный случай: Бродский перевёл (сочинил) песню про Лили Марлен, популярную у солдат вермахта. — ее с восторгом пела питерская богема. (Ахматова тогда сказала: «Я давно не слышала ничего такого циничного».) Спустя четверть века Корнилов как будто взялся ответить другу молодости в стихотворении «Трофейный фильм» (1986), про Марику Рокк:

Крутит задом и бюстом иноземка:

Крупнотела, дебела, хоть не немка.

Вожделенье рейха и застенка,

Почему у нас в цене она?

Или все, что с экрана нам пропела,

Было впрямь восполнением пробела?

Или вправду устала, приболела

Раздавившая врага страна?

Сохранившаяся на годы — навсегда! — детская непосредственность, наивность и максимализм подростка. «Он берет все в лоб, обычно это худо, а ему удается», — подмечала наблюдательная Анна Андреевна.

Старшие современники — Ахматова, Чуковский — более всего ценили умение (и стремление) Корнилова «ввести в поэзию теперешнюю разговорную речь, язык прозы». «Нужно, чтобы кто-нибудь этим занимался», — говорила Ахматова. И хотя этим занимались и другие (например, Слуцкий, Межиров), — именно у Корнилова прозаизация стиха, достигая своих пределов, выступала в абсолютном виде. Казалось, он не стих гонит сквозь прозу (как Ходасевич), наоборот: прозу вгоняет в стих, создавая, по выражению Лидии Чуковской, «новую гармонию из антигармонического материала».

Стих Корнилова напрочь лишен хоть каких изысков и ухищрений — за исключением инверсий, также сокращающих путь к разговорной речи. И еще — аллитерации, заставляющие слово петь с четко-звучной определенностью. Он — принципиальный антиформалист, стремящийся к тому, чтобы техника была как можно меньше заметна. Главное — движение чувства и мысли в их неразделенности.

В конце 1990-х он начал работать в новом для себя жанре коротких поэм. Это «Глухота», «Бомж», «Суета сует" — печальные песни нового времени, откуда пронзительнее и безнадежнее видятся люди и события давно ушедшие. И все хорошее, что было, что потерял. И то плохое, что наступило.

Короткая строка, отрывистая речь — в жанре ночного разговора на кухне; споры, в которых все спорят и все заодно. Вот мрачный перепляс «Суеты сует»: «А на нашей родине/ Пляс иной,/ Стал ее мелодией/ Волчий вой./ Понеслась неистово/ И в отрыв,/ Миру правды-истины/ Не открыв,/ Вся в разбое, в рэкете,/ В клевете…/ Сдохли гуси-лебеди/ В лебеде».

Столько печали, сколько вобрали в себя стихи Корнилова, вряд ли найдется еще у какого поэта его поколения — он меланхолик по преимуществу. Наверное, из всех качеств русских поэтов ближе всего ему некрасовская хандра да мрачность и безысходность Ходасевича. Тема смерти, похорон — сквозная:

Погост — последняя веха,

А также верный итог:

С отечеством человека

Сродняет на вечный срок.

В стихотворении Корнилова «Похороны» (1963) имя Пастернака не упоминалось — так, безымянной контрабандой, они и были напечатаны в «Новом мире» (1964, N 12). Считалось, что начальство не поймёт — может, так оно и было. Но читатели очень хорошо понимали, о ком здесь речь:

Мы хоронили старика

А было все не просто

Была дорога далека

От дома до погоста.

И падал полуденный зной,

И день склонялся низко

Перед высокой простотой

Тех похорон российских.

О свободе выбора

В 1966 году Корнилов подписывает письмо в защиту Даниэля и Синявского, осужденных за публикации на Западе. Потом другие письма — против исключения из Союза писателей Чуковской и Войновича, против депортации Солженицына, в защиту академика Сахарова… Его перестают печатать. А в марте 1977-го за эти письма и за публикации в «тамиздате» исключают из Союза писателей.

Он оказывается перед выбором: уехать или остаться. И раз и навсегда решает этот вопрос:

…И не слышу ваших коней,

Стука рельс, самолетного лая.

На своей земле околей…

Потихоньку околеваю.

(«Неподвижность», 1973)

Но тема отъезда, эмиграции продолжала мучить его. Она звучала глухой настойчивой струной в неподвижном тумане — когда времени нет, и нет, кажется, истории и вообще ничего нет. Это возможное разрешение судьбы: «Иные умаятся скоро/ И прочь от осин и полян,/ И прочь от раздора и спора/ Наладятся за океан./ Другие, невзгоду осиля, /Обугленным духом тверды,/ Ждать будут явленья России,/ Какая была до Орды./ И что-то придумают третьи…»

Это расставание с другом: «Я никому не слагаю стансы/ И никого не виню ни в чем. / Ты взял уехал. Я взял остался./ Стало быть, разное пиво пьем». И заклинание для себя самого: «И помнили только одно: /Что нет ни второго, ни третьего, / Что только такое дано,/ И нет за Москвой Шереметьева,/ А лишь незабудки в росе,/ И рельсы в предутреннем инее./ И синие лес и шоссе, / И местные авиалинии…»

Когда Корнилова исключали из Союза писателей, исключающие грозно требовали, чтобы он рассказал о том, что делал в 1941-м… Меж тем Корнилову был тогда 13 лет, и жил он в эвакуации, в Сибири. Однако ответ на вопрос о роковом 1941-м, о начале войны у Корнилова был — именно в это время разворачивается действие его первой повести «Девочки и дамочки». Этот рассказ о женщинах, строивших оборонительные рубежи под Москвой, удивляет сугубой достоверностью — вчувствованием в ситуации, мысли и переживания, свидетелем которых автор быть не мог. Будто писал повесть очевидец тех событий.

Его роман «Демобилизация» вышел на Западе. Время действия — 1954-й год. Тогда всё только начинало переворачиваться: неясные ожидания, смутные предчувствия, ощущение начала перелома. Герой романа пишет реферат «О насморке фурштатского солдата» — о «контурах личности самого ничтожного обозника», о свободе выбора. В сущности, все это — о советском человеке, как он представляется советскому человеку…

Контрапунктом возникает тема Сталина, который является к автору реферата в смутном сне. Вождь вполне человечен, симпатичен и даже благожелателен: «Обозник или фурштатский солдат тоже человек, простой русский воин, и без него мы бы не выиграли войну. Правда, лейтенант? — подмигивает Сталин Курчеву, а того уже бьет мелкая дрожь». Странный этот сон — парадигма отношения к недавно умершему вождю.

Глубинная тяга влечет человека к отцу-вождю, но личностное начало — протестует. На этом зиждется вся идеология (и психология) «шестидесятничества», а отношение к Хрущеву и к Брежневу — лишь паллиативы отношения к Сталину. Так рождается бунт, так выстраивается новая система ценностей, когда Наполеон уравнивается в правах с солдатом-обозником. А малозаметной и нелепой единице отдается предпочтение перед величественной красотой множества — перед большими батальонами.

Они во всем едины,

Они не разделены,

Они непобедимы,

Большие батальоны.

И обретает имя

В их грохоте эпоха,

И хорошо быть с ними,

И против них быть плохо.

Но всю любовь и веру

Все ж отдал я не Богу,

А только офицеру,

Который шел не в ногу.

(«Большие батальоны», 1988)

Всю жизнь Владимир Корнилов ощущал «скорбь изгойства» и бремя одиночества. Но выбор был сделан, однажды и навсегда. На выбранном пути он узнал много разочарований. Одно из самых тяжких — неготовность к свободе, которую ждал и звал:

Океаны тут пота,

Гималаи труда!

Да она ж несвободы

Тяжелее куда.

Я ведь ждал её тоже

Столько долгих годов,

Ждал до боли, до дрожи,

А пришла — не готов.

(«Свобода», 1987)

«Все поэты — жиды», — выкрикнула Цветаева. Корнилов заявил еще категоричнее и запальчивее: «Все поэты — бомжи». Это, конечно, преувеличение — впрочем, по-человечески симпатичное. И — естественное для того, кто верил: «Стихи не могут пасти, / Судить и головы сечь, / Но душу могут спасти / И совесть могут сберечь». Об этом замечательная книга Корнилова «Покуда над стихами плачут…», которая вышла уже после его смерти. Об этом вся его жизнь.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Сергей Ищенко

Военный обозреватель

Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Леонид Ивашов

Генерал-полковник, Президент Академии геополитических проблем

Комментарии
Новости партнеров
В эфире СП-ТВ
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Опрос
Назовите самые запомнившиеся события 2018 года
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня