Добрий козак Савенко

Читая новый лимоновский сборник стихов «СССР — наш Древний Рим», написанный в 2012—2013 гг., сложно не обратить внимание, что там неожиданно много стихов с украинскими мотивами.

Секрет не откроем, если скажем, что у Эдуарда Лимонова (наст. фамилия — Савенко) имеется известного толка чутьё: есть множество примеров, когда какие-то его поэтические строчки или, скажем, фрагменты «Дневника неудачника» оказывались иллюстрациями к последующим событиям. Тут и «Война в Ботаническом саду» из «Дневника…», написанного в 1977 году, впоследствии воочию, десять с лишним лет спустя, увиденная Лимоновым в Абхазии и в Приднестровье; мстительные стихи конца 70-х про Манхеттен, который «загремит и запылает» — что собственно и случилось с башнями-близнецами; едва не сбывшиеся стихи 60-х годов про Саратов — «…но сильный был в Саратове замучен, а после смерти тщательно изучен» — напомним, что как раз в Саратове Лимонова судили в 2001 году, и едва не усадили за решётку «до самыя смерти».

Отдельного упоминания стоит удивительно прозорливая лимоновская публицистика и эссеистика 80-х и самого начала 90-х. «Убийство часового», «Дисциплинарный санаторий», сборник «Исчезновение варваров» то, что называется «опередили время» лет эдак на двадцать.

Само эссе «Исчезновение варваров», давшее название сборнику и сделанное в жанре антиутопии, было написано, если память не врёт, году в 1984, а речь там, между прочим, шла о внезапном исчезновении СССР. Вряд ли кто-то тогда и надеяться мог на подобный вариант.

Лимонов в своём эссе, вкратце напомню, иронично описывал неожиданную пропажу Советского Союза с карты мира и со всех радаров. Скорая радость наших стратегических противников постепенно сменилась паникой: ни США, ни Европа не смогли жить без привычного врага — и потребовали возвращения СССР.

Собственно, так всё и случилось: сколько Россия не рядилась в либеральные одежды, ни примеряла общечеловеческие ценности и не жертвовала интересами и территориями, ей всё равно никто не верил. При первой же возможности страну вновь объявили исчадием рода человеческого и мировым злом.

Добавим лыко в строку: о том, что Крым вернётся в Россию, Лимонов говорил ещё года 22 назад — примерно в те годы, когда даже не каждый второй, а каждый первый повторял то, что «все империи распадаются» и прощался с Россией навсегда, обещая её разделение ещё примерно на 80 частей.

Впрочем, в стихотворном сборнике о котором идёт речь, никаких, на первый взгляд, удивительных пророчеств не наблюдается.

Одна из сквозных тем сборника — исход русской пассионарности.

«СССР — наш древний Рим,

Плебеи с ружьями в шинелях,

Озлясь, историю творим…"

Лимонов в 2012 году словно и не надеялся, что русские «плебеи» способны вновь ввязаться в «историю» и «творить» её по собственному почину. «Плебеи» Лимонов употребляет, естественно, в смысле полностью противоположном тому, в котором использует его наша прогрессивная общественность.

Он, напротив, как раз к плебеям и обращается (без особых, впрочем, иллюзий):

«Русь, задремавшая в прохладе,

Закутавшись в своей Сибири,

Ты, вялая, чего же ради

картошку ешь свою в мундире?

Иди, вмешайся, озверей!"

В своей традиционно сниженно иронической манере, Лимонов описывает национальный русский характер:

«Здесь небо неяркое, холоден свод,

Невест не спеша выбирают —

Не скифы, но финны, угрюмый народ,

Хоть «русским» себя называют.

Отсутствует тот же у них хромосом,

Что у могикан с ирокезами.

Напившийся водки опасным бесо́м

С гранатой бежит и обрезами".

Под «хромосомом», который отсутствует у русских, подразумевается, как мы понимаем, сниженный порог опасности, воинственность, жестокость.

Забавно, что Лимонов в данном случае выступает с позиций украинских, э-э… историков. Те утверждают, что украинцы — прямые наследники Древней Руси, русичей, патентованные славяне — в отличие от «москалей» — самозванцев, смешавшихся с угро-финскими племенами.

Тут, наверное, надо заметить, что, в отличие от Лимонова, украинские историки пишут про всё это всерьёз, удивительным образом забывая, что их замечательный народ возникал в результате некоторого «отуречивания» и очень серьёзного «ополячивания» южной части Древней Руси: как следствие этой разнородной селекции к XVII веку явился миру украинский этнос.

Лимонов же делает (как бы противореча Блоку, с его «…да, скифы мы!») очевидное поэтическое допущение, возводя русский национальный характер к скандинавской традиции. Ну, в смысле — наш прежний национальный характер, который к 2013 году, согласно Лимонову, поистрепался, иссяк.

По этой причине, устав раскачивать «русских плебеев», «закутавшихся в своей Сибири», Лимонов (выросший в Харькове, по отцовской линии имеющий украинские корни; а по материнской — нижегородские) неожиданно возводит личную генеалогию к казачьему племени:

«Из Украiны свободной,

С Дона берегов святых

Я душою чужеродной

Жив средь москалей простых".

Или:

«Твой Украiна, мой Украiна

Чертополох да бурьян,

Вот ты и вырастила себе сына,

Сын оказался смутьян…

Батьки по пыльным шляхтам в тарантасах,

Нам лучший брат — «максим»,

Да бурсаки в молодецких рясах,

Нам бы всем быть таким…

Прийде ще час, ти про мене згадаешь

И, расплескав самогон,

«Добрий козак був Савенко!» — признаешь,

Низкий ему поклон…"

Неожиданное появление украинской тематики в поэзии Лимонова год назад могло бы удивить. Иной читатель мог бы задастся вопросом: Чего это его потянуло в те края? Устал от московской мути и суеты? Или, может, стареет?

Может быть, да, чувствует приближение старости, пришла пора оглядываться — в сборнике есть несколько стихотворений о харьковском детстве, и о харьковской юности. Хотя с другой стороны, Лимонов оглядывался всегда: харьковскую прозаическую трилогию, впоследствии экранизированную Александром Велединским, он написал будучи ещё молодым, то есть, едва за сорок, человеком. В прошлом своём опыте он неизменно ищет подтверждение будущих своих удач, побед, да и вообще — необычности своей судьбы, избранности своей.

Но в стихотворном сборнике охват всё равно оказался шире: он куда больше говорит не о себе, а о той, отчалившей от России земле — Украина словно бы начала стучаться к Лимонову, свербить у него, болеть.

«По-украински аист звучит «лелека»,

Детское слово для такой большой птицы…

А украинские волы лучшие в мире,

Эти спокойные элегические волы.

Они жуют уже в Илиаде,

жуют в Шекспире,

И переставляют ноги,

тяжёлые как кандалы…"

Теперь, когда мы который месяц живём, вглядываясь в украинскую жизнь, в украинскую фантасмагорию, в украинскую беду — становится ясно, что ощущение скорых событий витало в воздухе, и лимоновское чуткое сознание иррациональным образом на это предчувствия отреагировало.

Иначе откуда к нему явились эти волы и аисты, про которых он полвека даже не вспоминал?

Проблема, однако, в том, что Эдуард Лимонов, последовательно, с самого начала выступающий против Майдана и столь же последовательно поддерживающий повстанческий Юго-Восток, патентованными украинцами в качестве родни восприниматься точно не будет.

«Добрий козак бив Савенко»? Ага, щас. Попался бы этот Савенко им нынче — сожрали бы.

Это потом, годы спустя, Украина потянет себе в пантеон и Лимонова тоже, как тянет вообще всё, что имеет хоть какое-то отношение к ней: Гоголь, Чайковский, Чуковский, Махно, Ахматова — без разницы, хоть ты даже Михаил Булгаков.

Для нас же самое важное, что никаких противоречий в лимоновской позиции, конечно, нет.

Для него Украiна — символ вольности, козачества (именно через «о»), буйства, молодчества.

«Панки должны, сжимая ножи,

Юркие, пламенные, как миражи,

Вдруг появляться между солдатами

Глыбами каменными и ноздреватыми",

— пишет Лимонов в своей книжке. Думаете, это он про панков? Нет, и здесь он тоже про козаков говорит.

Запорожская Сечь, Дон, Воронеж, Хмельницкий, Разин, Пугачёв — вот это всё для Лимонова идёт в едином пантеоне, а не тоскливый украинский сепаратизм, у любого русского писателя традиционно вызывавший горестное недоумение.

Лимоновская Украiна — это никак не символ «евроцентризма», «прогрессивных ценностей», «русофобии» и «антиимперской борьбы».

Добрий козак — это русский козак, ровно как у Гоголя, чьего «Тараса Бульбу» Лимонов считает самой праздничной и самой красочной книгой в русской литературе (и «Железный поток» ещё одного козака — Серафимовича).

Козачество, выступая против империи, неизменно совершало удивительный кульбит — и приращивало империю, а не рвало на части. Недаром к XX веку козаки стали одной из самых консервативных составляющих Российской империи.

Козачий атаман Иван Болотников — согласно некоторым апокрифам, с Дона угодивший в Сечь, оттуда в турецкий плен, оттуда в Польшу — вернувшийся в Россию, судя по всему, вместе с одним из Лжедмитриев, и устроивший здесь огненный мятеж — после поражения присягнул московской власти. И это как раз традиционно казачий путь: встать рядом с московской властью.

(Болотникова, правда, ослепили, а потом утопили в проруби, но это традиционные издержки московского управления; тем более, что ему поделом досталось — нечего с изменниками якшаться).

Степан Разин и Емельян Пугачёв хотели не отделения козачества от России (в их огромных бандах шли по сорок уральских и поволжских народностей: кого от кого отделять?) — они желали московского трона, козачьей всероссийской вольницы, козачьей правды на всю Русь.

Козаки делали «москальской» Руси инъекцию свободы. Государство их за это давило — но от козаков оставались, сочинённые про их походы песни, открытые и приращённые ими земли, свершённые ими подвиги.

Юго-Восток для Лимонова — с их бородами, с их лукавством в глазах, с их папахами, с их элегическим походом подальше от Европы, в сторону России — это и есть истинное козачество — русское, украинское, наше.

Всё иное — от Мазепы.

Мы имеем две давних козачьих традиции. Добрий козак Савенко выбрал из них единственно верную.

Автор в Фейсбуке: www.facebook.com/zaharprilepin

Фото ИТАР-ТАСС/ Михаил Джапаридзе