Суверенная катастрофа

Между президентским посланием (4 декабря) и большой пресс-конференцией (18 декабря) прошло всего две недели. Но если накануне 4 декабря ожидания были какими угодно (по знаку), но завышенными (по масштабу), — и не могли не вылиться в коллективную фрустрацию, то к 18 декабря страна подошла с ощущением катастрофы настолько реальным, настолько острым, что уже и слов президента никто не слушал — следили за интонацией и мимикой.

Всё это вместе взятое свидетельствует об одном — о катастрофе. Не о кризисе, не об экономическом спаде. А именно о катастрофе. Базовые параметры (от курсов валют и цен на нефть до эмоций в соцсетях) скачут, как предвестники землетрясения на экранчиках сейсмографов. Основным ответом умных прогнозистов (не путать с идиотами — идиотским прогнозам наступил полный звёздный час) на вопрос «что нас ждёт?» становится уверенное «да хрен его знает». Ведь катастрофа — это что? Это, как совершенно правильно отмечено в мудром советском анекдоте, — не беда. Это просто… распалась связь времён, вот что это. Когда прогнозы не работают. Когда на входе — дважды два, а на выходе — стеариновая свечка.

Но вот что очень важно. Главное отличие катастрофы от беды — это её многовариантность. Беда — это то страшное, что уже случилось и с чем теперь жить (хотя бы и жить уже не хотелось). Катастрофа может разрешиться бедой, а может — победой, она противоречит логике, но поддаётся внушению. В общем, катастрофа — она разная бывает. Поэтому давайте попробуем разобраться, что у нас сегодня за катастрофа.

Сначала попытаемся её описать формально. В чём она состоит? Что рухнуло и перестало отвечать привычным представлениям? Первое — распад системы отношений с Западом (фактический разрыв доверительных отношений, отсутствие почвы для приемлемого компромисса). Второе — прекращение общественного диалога внутри страны (разрыв отношений между «лоялистами» и «либералами-западниками» на уровне взаимного расчеловечивания). Третье — крушение устоявшихся за последние 10−15 лет представлений об экономической стабильности и дееспособности национальной валюты (от эпитета «деревянный» рубль отвык не более чем 10 лет назад). Четвёртое — утрата «образа понятного завтра», одного из важнейших и первых по времени достижений путинской эпохи.

Вот такая катастрофа. И что, это так страшно и непонятно? Ну, давайте начнём с того, что сравним её — например, с другими катастрофами. Благо, на нашей памяти есть как минимум две — иные, но сопоставимые по масштабам.

Итак, первая катастрофа — 1990−1994 гг. За эти годы курс доллара изменился так: от 60,1 коп. за доллар в конце 1990 г. до 3926 руб. — в день «чёрного вторника» 11 октября 1994 г. За четыре неполных года несколько поколений бывших советских людей были выброшены за пределы привычных и действенных социальных стратегий, разрушились целые профессиональные и социальные сообщества, обвалились все привычные меры и масштабы (в том числе такие базовые, как уровень жизни, уровень приемлемого дохода и т. д.). Были утрачены внятные параметры оценки собственного социального статуса, потеряны ориентиры успеха и горизонты личного планирования. Рухнули психологические нормативы в отношении приемлемости уровня оплаты труда, большая часть ФЗП (особенно для тех, кто оказался в зоне успеха) ушла в тень и была пересчитана в «у.е.».

Чем отличалась та, послесоветская, катастрофа от сегодняшней? Во-первых, куда большей катастрофичностью. Масштабом и неожиданностью перемен. А главное — полной, абсолютной к ним неготовностью. Никто в огромной стране не знал, что такое «выживать в условиях рынка». Никто не имел опыта жизни в условиях гиперинфляции. Никто не понимал, во что верить и на что опереться.

Это, впрочем, не только пугало, но и помогало. Массовое сознание оказалось отчасти оглушённым — получилась своеобразная анестезия ударом по голове. Воодушевление и наивность последних советских лет и первых постсоветских месяцев (во всяком случае, у того сознательного большинства населения, которое в эти годы стало стихийным антиноменклатурным большинством) привели к известному эффекту вытеснения — люди легко верили в обратимость краха, в «руку рынка» и «общечеловеческие ценности». Тем более что казавшийся непреодолимым и вечным главный ужас советской эпохи — тотальный товарный дефицит — вдруг самоликвидировался как бы по мановению той самой руки рынка.

Но обезболивание отступало. За четыре самых «лихих девяностых» межкризисных года — 1994−1998 — доверие к «руке рынка» и поддержка «демократии и реформ» ушли. Люди «проголосовали сердцем» за Ельцина в условиях воспаленной рыночной метастабильности. Довольно многие из бывших советских приучились «крутиться и выживать», считать в у.е. зарплату, челночные доходы и цены на товарное изобилие, наткнулись (и не раз) на травмоопасные финансовые пирамиды. Поэтому страшилки избирательной кампании 1996 г. сработали, «базарный рынок» зажил своей полутеневой жизнью, промышленность почти остановилась, торговля и «бизнес» достигли небывалых высот и низин, официальные доходы «бюджетников» (в том числе министров) не имели никакого отношения к минимальным бытовым потребностям. Образовался и стал привычным феномен «невыплат зарплат» бюджетникам и работникам крупных предприятий (в том числе военным, врачам, учителям, шахтерам), а также пенсий пенсионерам.

К 1998 г. «метастабильность» достигла пика. Финансовую пирамиду ГКО принялось строить государство, обычным делом стало использование социального недовольства шахтёров для решения межолигархических противоречий и шантажа государства, курс доллара перешагнул 5000 рублей и перестал расти, состоялась (и была проведена довольно умело) деноминация, а затем случился дефолт, обвал курса, смена правительства и… страна «снова оказалась на пороге краха».

Катастрофа-1998 была в чем-то страшнее, потому что ударила по гораздо более утомлённому и безысходному мироощущению граждан страны. К этому моменту люди изверились в политиках (от президента до всех партий), в «руке рынка», в демократии и выборах. Их уже воротило от пиара (поначалу политтехнологии проходили на ура, но после информационных войн 1997 г. тошнило практически всех). Но к стабильности курса и возможностям спекулятивной экономики — отчасти притерпелись. Поэтому дефолт 1998 г. стал очень серьёзным ударом прежде всего по «бенефициарам» лихих девяностых — по всем тем, кто приучился выживать и выкручиваться.

Так вот. Оба эти кризиса не были осознаны и осмыслены глубоко. Не стали единым национальным переживанием. Потому что национальное самосознание распалось, атомизировалось, утратило способность к коллективной рефлексии. Потому что продолжали действовать пиаровские мифы, старые и новые слоганы и стереотипы. Потому что продолжался процесс дезинтеграции русского культурно-цивилизационного пространства, процесс, начатый катастрофой 1914−1917 гг.

И вот что в этом смысле имеет определяющее значение. Катастрофы начала и конца девяностых — катастрофы национальной субъектности. Распад СССР стал следствием и развитием процесса разложения правящих элит, их деградации. Политические силы внутри страны, в том числе стихийное объединение большинства против дискредитировавшего себя номенклатурного режима, действовали инстинктивно и/или корыстно, и главным успехом этого полуанархического режима можно считать ограничение масштабов распада страны — Россия не рухнула в хаос гражданской войны и не распалась хотя бы в границах РСФСР. Кризис 1998−99 гг. — тоже очевидный крах элиты, результат недееспособности протоолигархического строя времён второго ельцинского срока. На выходе из кризиса расколотой и напугавшей саму себя элите удалось уйти от взаимоистребления и выдвинуть Путина в качестве консенсусной фигуры — президента самосохранения — для налаживания внутриэлитных коммуникаций.

Какова была роль Запада в этих катастрофах? Сейчас принято говорить об этом как об очевидности — «Запад» развалил СССР, устроил лихие 90-е и т. д. Это — домыслы, а вот что самоочевидно и в домысливании не нуждается.

И элиты, и значительная часть населения страны после 1990 г. воспринимала «цивилизованное мировое сообщество» как дружественную для России среду. Западные консультанты официально консультировали реформаторов первой волны во времена галопирующей инфляции, приватизации и деноминации. Накануне, во время и сразу после дефолта-98 это были уже не «консультанты» — реализовывались системные проекты Всемирного банка по реструктуризации угольной отрасли, пенсионной реформе, реформе образования и социальной сферы. Страховавшая от стихийных социальных взрывов «гуманитарная помощь» начала 90-х (кстати говоря, сыгравшая свою роль — иногда довольно важную — в спасении наиболее растерявшейся и обнищавшей части городского населения) сменилась системной финансовой поддержкой «модернизации» в обмен на выполнение жёстких монетаристских условий.

Зачем нужны эти воспоминания? Для того чтобы, во-первых, напомнить самим себе о масштабах и характере пережитого нами — напомнить и сравнить с тем, что мы имеем сейчас. А во-вторых, чтобы спросить себя — а что в эти самые девяностые, в эти самые кризисы, было у нас с суверенитетом?

А ничего. Мы уже вспоминали о национальной субъектности — так вот, никакого суверенитета не было. Потому что не было ни его носителя (единой политической нации и представляющей её политической элиты), ни механизмов реализации.

Элиты и народ в 90-е — что бы ни говорилось про несчастья одних и корыстолюбие других — были вместе в том, что можно назвать образом жизни. И те, и другие выживали. И те, и другие действовали в исключительно узком коридоре возможностей, подстраивались под внешние угрозы и вызовы, находили простые вынужденные решения. И те, и другие не умели конкурировать и коммуницировать так, чтобы принимать осмысленные суверенные решения по наиболее важным вопросам. Что касается «наших западных партнёров» — они взаимодействовали с отдельными представителями России, занимались отдельными вопросами России, корректировали свою политику — но никакой суверенной России для них не существовало: как по вышеуказанным объективным причинам, так и потому, конечно, что им суверенная Россия не была нужна.

Путь России в XXI веке — это суверенизация: выстраивание (в определённых пределах и определёнными способами) национального единства, консолидация национальных элит. Причём отношение к процессам суверенизации на первом этапе путинского правления — в 2000—2004 гг. — было служебным, технологическим: главной угрозой представлялся раскол в элитах, дошедший в 1999 г. до самоубийственной интенсивности. Путин говорил об «инвентаризации страны», о «выводе экономики из тени», о «конкурентоспособности», явно оставаясь в рамках «демократической» парадигмы 90-х — консолидировать нацию нужно прежде всего для того, чтобы успешно провести, наконец, модернизацию и реформы и войти на равных в семью наиболее развитых государств Европы и мира.

И вот — через четырнадцать лет Россия снова переживает катастрофу. И эта катастрофа — суверенная. Первая в этом веке, вызванная не отсутствием или распадом, а именно утверждением суверенитета страны.

В результате многолетних проб и ошибок, на фоне возрастающего взаимного непонимания и раздражения, в ходе всё более жёстких политических столкновений Россия была вынуждена осознать, что пресловутая «доктрина Брежнева» 25 лет назад (3 декабря 1989 г.) — в ходе советско-американского саммита на Мальте — была Горбачёвым не отменена, а уступлена Бушу и США. Теперь именно «лидер свободного мира» принял на себя полномочия ограничителя суверенитетов других государств исходя из национальных интересов США и идеологических догм американского истеблишмента. Чисто западная марксистская парадигма вернулась на Запад, по месту рождения, и теперь уже отсюда возобновилась практика экспорта революций (только теперь — глобально-демократических), идеологического диктата и агрессивного постимпериалистического колониализма.

«Доктрина Брежнева-Буша» поэтому не могла подразумевать для России другого будущего, кроме последовательной утраты суверенитета — экономического, политического и военного. Однако что-то пошло не так. И вот что: в России начался внутренне обусловленный процесс восстановления национальной субъектности. Непоследовательные, ограниченные прозападным подходом к политике и экономике, скованные российскими бюрократическими традициями, действия Путина запустили этот процесс — мощный и, главное, естественный.

Очень далёкие от идеала, не всегда дееспособные, внутренне противоречивые, — в России возникли основные факторы суверенитета. Возникла — пусть и несовершенная и слаборазвитая — гражданская нация. Консолидировались элиты. Прекратился распад силовых структур — более того, армия (в августе 2008 г.) показала свою конкурентоспособность. Отягощённые коррупцией крупные бизнес-группы, авторитарная политическая бюрократия, неэффективная и привыкшая к господдержке «бюджетная сфера», — все они предстали частями единого целого, показали свои способности к реальной модернизации, к результативному созиданию в самых разных сферах — от политически мотивированных инфраструктурных проектов до развития современных отраслей промышленности и сельского хозяйства.

Как совершенно правильно — почти банально — констатирует Путин (и только фантастическая неадекватность мировой медийной сферы позволяет западной и прозападной интеллигенции не замечать этой банальности) — весь колоссальный, катастрофический конфликт вокруг Украины и Крыма не имеет к Крыму и Украине никакого отношения. Наоборот — и Украина, и Крым стали жертвами западного Дранг-Нах-Оста, западного ответа на суверенный русский вызов.

Почему это столкновение двух суверенных воль вылилось в катастрофу? И чем катастрофа-2014 оборачивается для России — не бедой ли?

С одной стороны, у Запада в руках — множество отмычек и ключей для запуска катастрофы в России. Почти 20 лет российская экономика, российская финансовая система и — в значительной степени — российский образ жизни интегрировались в «мировую цивилизацию». В западную валюту. В западные банки. В инфраструктуру западных курортов. В идеологическую инфраструктуру западных интерпретаций. И это позволяет очень здорово и очень интенсивно вредить России — но не до конца. Замедлять её — но не выключить «из розетки». Потому что за 14 лет (а вернее, за 24 года) Россия всё-таки смогла обновиться и прорасти новыми корнями. Потому что — да — многие результаты, добытые новой российской силой, оказались привязаны к Западу. Но источники силы у России — свои. Причём такие, каких не было ни в начале, ни в конце 90-х.

С другой стороны, существует, как всегда, самая главная угроза — потому что известно давно: никто не может победить Россию, кроме нас самих. А в сердцевине этой новой русской субъектности — опаснейший дефект.

Нет ответа на вопрос об источнике суверенитета России. К внешним силам, отрицающим само его существование, примыкают куда более опасные внутренние — неистребимая русская бюрократия, та самая опричнина, которая отрицает народный суверенитет, узурпирует его и маскирует свой номенклатурный суверенитет под мнимую абсолютную лояльность первому лицу.

Здесь номенклатура-опричнина будто бы опирается на самодержавные традиции русской государственности, на самом деле извращая и уничтожая суть этих традиций. Русское «самодержавие» — особая роль первого лица — по сути всегда выражалось в своеобразном дуализме: монарх с одной стороны возглавлял «чиновничью вертикаль», но с другой — выступал главным защитником народа, ограничителем власти «вертикали», выразителем народного суверенитета.

Как ни странно, в те времена, когда у России (во всех её имперских и советских ипостасях) было всё в порядке с суверенитетом, у неё — при всём самодержавии или даже демократическом централизме — сохранялись механизмы обратной связи, своего рода ограниченной представительской демократии. Будь то сословные институты царских времён, будь то различные форматы коллективного руководства в рамках номенклатурного режима.

В катастрофу-2014 Россия входит под руководством президента, реально избранного народным большинством и реально опирающегося на поддержку большей части населения страны. Президента, для которого эта опора имеет серьёзное символическое значение. Вместе с тем, издержки постсоветского и постдемократического государственного строительства привели — особенно в условиях роста внешне- и внутриполитической напряжённости — к полному отказу политической бюрократии от всех форм действенной обратной связи — как в виде прямой демократии (выборы выхолощены и превращены в демонстрационно-пропагандистскую процедуру), так и в виде внутриэлитных коммуникаций. Внешне этот отказ оформляется в виде делегирования всей полноты политических прав и власти первому лицу — при том, что единственным реальным критерием внутриэлитной пригодности становится лояльность. По факту же речь идёт о формировании анонимного номенклатурно-бюрократического режима, перекладывающего на первое лицо всю полноту ответственности за результаты ошибок правящего слоя.

А поскольку полноценный государственный суверенитет не может иметь в современных условиях иного источника, как суверенитет народный, то и катастрофа сегодняшняя для страны — обоюдоострая. Главной причиной катастрофического развития событий является само становление России как государства, нации и цивилизации. Альтернативой такому развитию событий могло бы стать только одно — полный отказ России и русских от своей судьбы. Поэтому у России нет иного выхода, как преодолевать катастрофу, используя огромные внутренние резервы и двигаясь по своему пути. На этом пути у западных колонизаторов и их карго-либеральных последователей есть мощный союзник де-факто — номенклатурная бюрократия, отказывающая народу в суверенитете, а главе государства — в праве и возможности опираться на единственный неисчерпаемый источник энергии свободной народной инициативы.

Потому что если народная инициатива не будет — под предлогом предотвращения «вольницы», «патриотического майдана» и т. д. — подавлена, то есть все шансы преодолеть катастрофу-2014 с прибытком. Нет угрозы продовольственной катастрофы (как в 1992). Нет прямой привязки уровня жизни к иностранной валюте (как в 1998). Нет угрозы затяжного кризиса неплатежей и инфраструктурных катастроф (как в 1999—2003). Есть дееспособная современная армия. А главное — есть та самая энергетика национальной самодеятельности, которая породила феномен 80-процентного «крымского большинства» и вывела на первый план его активистов, вежливых людей в черных свитерах, людей, для которых слово «Новороссия» — не название политтехнологического проекта, а образ будущего. Образ настоящей Новой России, которая преодолеет катастрофу и избегнет беды.

Фото: Александра Мудрац/ ТАСС